Виктория Королёва – Яд (страница 12)
Не удержалась, полоснула взглядом, а он вдруг улыбнулся.
– Ну вот, хорошо. Вставайте Диана и вытаскивайте чертей – покажите их мне. Я устал ждать, если хотите честно. Давайте! Давайте! Бурлить должно.
И кто бы знал, как я хотела сорваться, заорать ему: «Заплатите сами. Вы-то своё уже оттанцевали, а я тут просто помру сейчас!».
Но… сжимала зубы – поднималась и пошла на исходную… тихо презирая его, зал, всю вселенную. Бабушка говорит, что балерина – это характер. Не знаю на что он меня как питбуля натаскивает, но чувствуется, что скоро я буду готова. Если не танцевать, то вцепиться ему в горло – точно!
– Вперёд, вперёд, время не резиновое.
Вдох, выход и поехали: шаг, ещё шаг.
И снова – влюбляться. И снова – умирать.
***
Боль стала постоянной.
Утром я просыпалась и несколько минут лежала, не двигаясь, потому что тело казалось чужим. Пальцы ног не гнулись до конца – сквозь кожу проступали полоски от лент, под ногтями темнели кровоподтёки. Такого не было со времён училища, когда мы действительно стирали в самую кровь… Колени ныли так, будто я уже старая, как бабушка.
Иногда, когда я вставала из‑за стола, у меня на секунду темнело в глазах – от того, как резко протестовали суставы. Поясница горела на постоянной основе. Ну и шея хрустела, куда без этого. Вишенка моя…
Я мазала ноги разогревающими мазями, обматывала их эластичными бинтами. Бабушка смотрела на это молча, не проявляла сочувствия, хотя я точно знала – ей жаль. Жаль просто потому, что я для неё родная. Ученицу она бы в жизни не пожалела. Бабуля у меня тот ещё…
– Потерпи, – сказала однажды, когда я вечером сидела на краю кровати и массировала икры, шипя от боли. – Тело очень скоро привыкнет. Алёша у нас всегда был хорош в подготовке.
Слушала, кивала.
Мне было безумно больно, но впереди маячила цель, и она стала слаще всего на свете.
Что про атмосферу в самом театре. Ну, что сказать… усугубилось, вот что. Как-то раз, когда после общей, я ползла в малый зал, спросила:
– Почему мы скрываемся, как партизаны?
Я была на пределе: пот заливал глаза, волосы под сеткой слились в колтун, футболка промокла, хоть выжимай. Алексей Викторович повернулся, очень пристально посмотрел в мои уставшие глаза и ответил:
– Это называется «индивидуальная работа». Я не собираюсь устраивать из ваших репетиций спектакль для любопытных.
– Но мы всегда вечером… – не удержалась, намекая на то, что он меня прячет.
Но Алексей Викторович понял по-своему, ответив раздражённым:
– Днём у меня репетиции с остальными. А у вас – класс и общие. Когда, по‑вашему, я должен заниматься лично вами? Ночью?
Ну и всё, я замолчала, потому что он, в общем, не особо-то и горит желанием. Делает, тратит время, но не горит – чувствую это. Впрочем, всё это не мешало им всем хорошо перебирать мои косточки в гримёрке. Я как-то раз нарвалась на такой разговор:
– Видела? Романов опять с Волынской сидел до ночи.
– Слушай, может он её потрахивает?
– Её? – удивилась Марина. – Её ветром сдует скоро.
– Говорят, что «Жизель» проплатили…
– Кто говорит?
– Какая разница кто? – вспыхнула Нинель. – Люди, блин!
И всё… я не стала заходить, пошла к кулеру, а потом, когда возвращалась обратно, по коридору шла так громко, что меня, кажется, слышно было за пределами здания.
Я уставала… безумно, слишком сильно… и как итог сорвалась…
Мы отрабатывали фуэте. Не из «Жизели», просто – акцент на устойчивость.
Круги, круги, круги.
– Раз, два, три… – ровно отсчитывал Романов, не повышая голоса.
На десятом меня повело, на двенадцатом – сбилась и вышла, едва удержавшись, чтобы не влететь лицом в пол.
– Стоп, – с холодной интонацией. – Это что сейчас было?
– Я… – голова кружилась, сердце долбило в уши, – я устала. Алексей Викторович… не могу.
– Устали… Значит, тренируем устойчивость в усталости, – безжалостно отрезал. – На спектакле вы тоже устанете. Или вы думаете, оркестр остановится подождать, пока вы отдышитесь?
Удержала стон отчаяния, а он холодно, абсолютно ровно добавил:
– Ещё раз.
Слёзы застыли где‑то в горле, но я их назад проглотила. Включилась музыка. Раз, два, три… На пятнадцатом я уже не чувствовала ног. На двадцатом – не чувствовала себя. Был только поворот и точка в зеркале, за которую я хваталась взглядом, как утопающий за палку.
– Стоп.
Рухнула на пол как подкошенная.
– Лучше, – сухая констатация. – Но работать ещё и работать.
Кивнула, чувствуя себя самым настоящим дном. И в этот момент поняла, что больше не могу. Не физически – эмоционально.
– Вы… вы понимаете, что вы со мной делаете? – сорвалось с языка.
Он посмотрел. Долго. Внимательно.
– Да, – ответил спокойно. – Я делаю из вас балерину. Настоящую. Вы не оставили мне выбора, и я не оставлю его вам. Идите домой, на сегодня всё.
Опустила голову.
Через пять минут я уже плелась обратно, желая только одного – упасть на что-то мягкое и закрыть глаза. Собирала вещи как в тумане. Переодевалась наощупь. Последние слова резали уши, но сил разбирать нет. Совсем.
Вышла из гримёрки, захлопнула дверь и медленно двинулась по коридору, прижимая к себе сумку. Если за мной погонится маньяк – убежать я едва-ли смогу.
Коридор встретил тусклым светом дежурных ламп и глухим эхом шагов. Театр в это время был другим – беззвучным, как самая глубокая пещера в мире. Все давно дома, одна я не знаю где найти живое место…
Вольное определение и бабушка такого бы не потерпела, с её классикой, но как есть.
Иду и думаю, что я стала старше. Лет на двадцать, как минимум. Да что там… я и света белого не вижу. И знаете что? Завтра я буду спать до обеда – в свой единственный выходной. Просплю к чертям всё, что запланировала, и комнату на ключ «случайно закрою». Очень и очень случайно.
Спустилась по лестнице на первый этаж, миновала потухший буфет, где на витрине скучал одинокий пирожок в целлофане, и потянулась к двери в сторону выхода, уже мысленно прокладывая маршрут: автобус, подъезд, душ, лёд на колени и мазь на ступни.
– Диана! – окликнули сзади.
И всё-таки повернулась. Медленно, растянуто – как получилось.
У дверей, ведущих на административный этаж, стояла тётя Зина – наш дежурный администратор. Она у нас тоже – пучок на голове, макияж… театр же.
– А ты чего тут? – нахмурила брови.
– Простите?
Остановилась.
– Так, тебя же ждут.