Виктория Королёва – Яд (страница 11)
Женщина нахмурилась, оглядела со всех сторон, нахмурилась повторно.
– Не знаю… Он тут не сидит, кажется…
– Спасибо. – поблагодарила, уводя глаза в сторону.
Дверь в бухгалтерию закрылась, оставляя меня в тишине коридора совершенно одну.
Постояла ещё немного, уставившись на закрытую дверь, как дура. Ну и зачем бежала? Связи с ним не было – ни номера, ни мессенджера, ничего такого…
И пошла я обратно – медленно, долго, совершенно бездумно.
***
Дальше дни потекли по какому-то особому сценарию вселенной. И если я до этого думала, что уставала, то я просто не знала, что такое устать по-настоящему. Наивная…
Алексей Викторович, именуемый мною исключительно как Романов, никогда не был гением, он славился скорее как крепкий первый – то есть отрабатывал телом и сейчас… он решил отрабатывать мной.
– Диана, остаётесь, – сказал после очередного класса, дождавшись, когда выйдет последняя балерина.
Замерла. У меня не было грандиозных планов на вечер, но такого приказного тона с его стороны я не ожидала.
– Сейчас?
– А когда, по‑вашему, мы будем делать из вас Жизель? На диване у бабушки этого сделать не получится. Или вы другого мнения? – приподнял одну бровь.
Мгновенно почувствовала себя идиоткой.
– Конечно, – активно закивала, похоронив на несколько часов мысли про отдых.
– Через пятнадцать минут подойдите в малый зал. Алексей Викторович легко развернулся и ушёл, а я в спину ему смотрела, покусывая губы.
Малый зал. Никто туда обычно не заходил без надобности: окна выходят во двор‑колодец, света мало, пол чуть более скользкий, чем мы привыкли. Ещё и далеко от всех основных помещений… Надеюсь, он меня там не прибить собрался, пока никто не видит.
Пошла поменяла майку, попила воды, позвонила бабушке и откровенно волоча ноги побрела в сторону малого.
Зашла, оглянулась по сторонам. Пятнадцать минут не прошло, но мне почему-то показалось, что он хотел раньше отделаться.
Села на пол.
Заниматься с Романовым индивидуально – роскошь, невероятный подарок. Но у меня нет радости – комкает внутри. И я знаю почему… чувствую по его взгляду. Который никогда не останавливается на ком-то конкретном. Я чувствую себя так, как должен чувствовать человек, который понимает, что занял чужое место.
Неужели заставили? Не знаю, способен ли Сергей Сергеевич такое сделать, но факт остаётся фактом, напротив моей фамилии чётко прописано кто я и что я в будущем спектакле…
Аделина лучше танцует. Каждый класс это подтверждает – между нами необъятная бездна и она ширится…
Моя мечта сбывается на глазах, но радости от этого нет – только какая-то насторожённость. Я боюсь не справиться, бесконечно вспоминаю глаза бабушки и разговор в полутьме кабинета директора. Сергей Сергеевич пропихнул меня против шерсти. Это очень обидно, но это так. Никто из‑за этого не собирается относиться ко мне лучше – я тоже это понимаю. Слишком хорошо понимаю.
Но не попробовать я тоже не могу.
Не знаю, сколько прошло времени, я вернулась в реальность только тогда, когда вошёл худрук. Выглядел он примечательно: спортивные штаны, обычная хлопковая майка какого-то светло-зелёного цвета и, как венец, – под мышкой партитура с потрёпанным жизнью блокнотом…
Встала у станка, по привычке переходя в режим разминки. На автомате начала делать, а он, внимательно посмотрев в мои глаза, начал:
– Жизель – это не просто «прыгнула‑улыбнулась». Это голова и характер. Вы танцуете неплохо, но пустовато. Не хватает.
Опустила глаза. «Пустовато» больно кольнуло в самую подкорку, но это гораздо лучше чем: «вы – бездарность».
– Будем работать, – добавил чуть мягче. – Начнём с вариации первого акта. Покажите, как вы её понимаете.
Кивнула и пошла делать, ещё не зная, что это не начало – это самая сердцевина того жернова, в который меня затянуло. Да что там затянуло… вышибло из одной вселенной и насильно впихнута в другую.
Я перестала ощущать дни по отдельности – всё смешалось. Утро – класс, днём – общие репетиции, где мы с Аделиной по очереди выходили в центр на куски «Жизели», и зал буквально звенел от напряжения, когда называли: «Рычкова», «Волынская». Вечером, когда остальные стягивали с мокрые купальники и натягивали тёплые штаны – начинался мой личный ад: малый зал и Алексей Викторович.
«Диана, остаётесь» – стало звучать чаще, чем «доброе утро» от моей родной бабушки. Иногда он даже не смотрел на меня, просто кидал через плечо, будто само собой разумеющееся… И только попробуй опоздать… только попробуй! Алексей Викторович общался с нами исключительно на «вы»… но если он лютовал – можно начинать подыскивать себе другое место.
Наши дополнительные тренировки проходили плюс – минус однотипно. Я выходила в центр, он включал музыку.
Я шла – шаг, ещё шаг. На третий – икру сводило судорогой. На пятый – казалось, что воздух уже не помещается в лёгких, но останавливаться было нельзя, как и сегодня… как и всегда!
– Стоп, – громко, почти оглушающе. – Вы сейчас что делаете?
– Жизель… – выдыхаю, незаметно пытаясь покрутить ногой, чтобы снять напряжение.
– Нет. Вы сейчас считаете шаги. А вы должны влюбляться. Каждый раз. Сначала – в него. Потом – в саму жизнь. Ещё раз, с начала. Это не подходит.
Выход. Тот самый – девочка из деревни, солнце, ветер, барашки облаков сверху. Два лёгких прыжка, поворот, поза. Я старалась не просто «сделать правильно», а прожить: представить, что там, за кулисами, стоит Альберт с охотничьим ружьём и глупой шляпой, что сердце бьётся чаще не потому, что пульс зашкаливает, а потому что у меня в груди – самое щемящее, щекочущее чувство любви…
– Лучше, – кивает Романов. – Но не верю. Продолжим.
Я снова шла в диагональ. Шаг, пассе, маленькое прыжковое, улыбка – не «для зала», а такая, чтобы самой поверить, что мир в этот момент кончается в деревенском круге, в домиках, в дурацкой юбке!
Дальше шёл второй акт.
Там уже не было ни солнца, ни сараев, ни людей. Там были виллисы, кладбище, туман и затягивающее, ледяное «после всего». Свет гасил воображаемую деревню, и я оказывалась на белом полу, под белой стеной, в тишине, которую условно называли лесом.
– Не делайте трагическое лицо, пожалуйста, – резко останавливает Алексей Викторович, в самый разгар, когда я тянула арабеск так, что в пояснице прострелило. – Вы не в сериале, где надо показать «я страдаю». Вы уже за пределом страдания. Её там, живой, нет! Тело всё помнит, а ум – уже не здесь. Он там, наверху. Запомните. Глупая ошибка, – покачал головой. – Повторите.
И всё сначала…
Я падала на колени – в первых попытках грубо, тяжело, как будто меня действительно сшибала невидимая сила. Он морщился, перехватывал:
– Это не истерика. Это сдача. Вы не валитесь, вы опускаетесь. Как свеча, которую не тушат, а дают догореть. Ещё раз.
Я вставала и подала снова… опять поднималась, делала бесконечный шоссе, летела в прыжке так, что пятки касались задницы, а приземление отзывалось тупой болью в коленях.
– Ещё, – спокойно прерывал, вынуждая зло выдохнуть. – Вы сели в прыжок, вы не довели его до конца. Виллиса не имеет права быть тяжёлой. Она – ветер, который режет. Она не валится на землю от усталости. Не подходит.
Иногда мне казалось, что он издевается, что ему доставляет особое удовольствие торопливо говорить: «Ещё раз» как только я начинаю думать, что вот сейчас-то получилось. Я ненавидела его – искреннее, честно, очень остро.
Он доводил меня о состояния, когда мышцы переставали отзываться. На очередном жете я вылетела в воздух, а приземлилась тяжелее, чем надо – звук подошв о пол звучал глухо, некрасиво. Колени огнём жгло.
И как-то раз я действительно не выдержала… Согнулась пополам, отчаянно хватая воздух:
– Я не могу…
– Можете, – он даже не дал мне договорить. Никакого сочувствия, только профессионализм. – Я понимаю, в какой-то степени принимаю ваше нежелание платить за эту сцену.
Алексей Викторович сделал паузу, но глаз от меня так и не отвёл.
– А цена – ещё один раз. Вставайте.