Виктория Королёва – Пепел (страница 9)
Во время беременности они росли как на дрожжах, половина головы моего цвета, половина… давно не розовая. Надо попросить Русю обкорнать – красоваться тут всё равно не перед кем, а вот мыть длину до задницы – проблематично.
Несмотря на улучшения, дорога обратно кажется самым настоящим восхождением на Эверест. С каждым шагом силы куда-то утекают. Ноги становятся ватными, очень тяжёлыми, а посреди коридора меня вовсе накрывает волной слабости. Очень сильно накрывает – по самую макушку. Прижимаюсь плечом к стене, прикладывая холодные пальцы к вискам.
В ушах неприятно ухает, а перед глазами всё ускользает из-под контроля: стены, пол, потолок – проваливается, смыкается, теряя очертания. Самое пугающее – это происходит рывком, слишком быстро, не оставляя времени сообразить, что сделать. Головокружение захватывает, усиливается с каждой секундой – до тошноты, до ощущения полной утраты опоры.
Вдох, плавный выдох. Ещё раз…
И тут понимаю: что-то не так. Опускаю взгляд вниз с ужасом видя, как по ногам стекает прозрачная жидкость… Кожу обдает неконтролируемым страхом.
Внутри обрывается. Рано ещё… три недели. До срока три недели!
Ноги подкашиваются, вынуждая присесть на корточки, опираясь руками о пол.
Перед глазами темнеет, боли нет, но страх опоясывает всю поясницу. Я чувствую горячие дорожки на щеках и дрожь в теле. Дыхание рвётся на лоскуты. Зажмуриваюсь, насильно цепляясь за реальность.
Шаги – кто-то идёт по коридору; хочется закричать, но получается только сиплый выдох:
– Русь…
Открываю глаза, пытаясь сфокусироваться. Тусклый свет лампы под потолком, выступающие на коже мурашки и еле ощутимая боль внизу живота, отголосками… совсем далёкими, но совсем скоро будет на полную. Прикусываю губы. Как же я мало знаю о родах! Очень и очень мало! Но даже того материала, что успела прочитать хватает, чтобы разобраться – не всё идёт по нужному плану.
Пытаюсь подняться по стеночке – не получается. Ладони срываются вниз, сдирая кожу. Приземляюсь обратно на колени. Чёрт…
В какой-то момент перед глазами появляется Марта. Она без слов подхватывает меня под локоть и вздёргивает наверх.
– Что с тобой?
– Воды отошли.
– Вовремя, блять! – сквозь зубы. – Давно?
– Нет, только что.
– Давай, идём.
Марта держит железной хваткой, без труда таща меня через коридор барака, сквозь доносящийся гул голосов. Смотрю исключительно под ноги, поддерживая живот свободной рукой. Если потеряю концентрацию и повалюсь кульком – отключусь. Ноги в резиновых сланцах шаркают по полу, отражаясь эхом от серых стен коридора. Сворачиваем вправо, идя через вечно воняющие переодевалки, и, наконец доходим двери в медблок. Нас пускают везде, что-то спрашивают, предлагают помочь, но Марта отказывается передать меня хоть кому-то из смотрительниц-конвоирш.
Пока идём, меня всё сильнее трясёт: ноги ватные, тошнит, качает в разные стороны.
– Совсем плохо? – спрашивает, когда заваливаюсь вбок, роняя подбородок.
– Сил нет и голова кружится.
– Блять! Держись, – перехватывает крепче, взваливая на себя почти весь мой вес. – Янка, самое неудачное время. Давай, не отключайся там, чуть-чуть осталось.
Мне хочется сыронизировать на ему того, что я не выбирала, но язык не слушается. Вокруг кружит и кружит. Марта втаскивает в медблок волоком, хлопает дверью, и с ходу гаркает металлическим, совсем не женским голосом:
– Ильинична!
Я не могу разобрать предметы вокруг, сознание качается, а перед глазами густой белый туман с чёрными мушками и слабость… такая дикая слабость. Хватаюсь за косяк, чтобы не упасть – страх накатывает беспощадными волнами. Не больно, но каждую секунду кажется, что вот-вот ударит волна и она станет разрушительной.
Кое-как примостив меня на кушетку, Марта замирает в дверях, как цербер. Я чувствую исходящие от неё раздражение, но меня всю перекрывает паника – плохо контролируемая, не угасающая, дикая паника!
Вопреки ожиданиям, в медблоке появляется Руся. Выныривает откуда-то сбоку, минуя Марту и тут же кидается ко мне.
– Янка! Так и знала нужно было с тобой. Это Люська довела? Да? Сука!
Мне сложно открыть глаза, веки слипаются. И тяжесть, такая сильная тяжесть на плечи давит. Не удержавшись, ложусь на бок. Руся присаживается на корточки, за ладонь хватает, дышит на холодеющие пальцы.
– Я эту мразь сама прикончу, выдру лохмы. Чё она сделала? Опять доебалась, да?
– Ничего… – шепчу, наконец-то открыв глаза.
– Угомонись. – обрубает Марта и Руслана бросает в её стороны взгляд, до краёв наполненный шкворчащим ядом.
Ильинична заходит с оглушающим грохотом, перетягивая всё внимание на себя. Наш медработник – низкая, взбитая, в старом фартуке, с сумкой через плечо, от вида которой становится не по себе даже здоровым. Она окидывает меня взглядом, кривится и сразу находит глазами Марту.
– И куда её девать? Тут и так не повернуться! Зачем сюда приволокла?
Взгляд Марты становится на несколько тоном холоднее.
– На раскладушку её что ли, – сдаваясь, бубнит Ильинична. – Только аккуратно мне там. Не хватало ещё зафаршмачить. У меня тут что, роддом по-твоему?! Это кабинет!
Да… кабинет, но насколько я знаю – все койки в мелкой палете уже заняты, так что… понятно почему Марта привела меня именно сюда.
Руся помогает перетащить меня к самой дальней стене, где занавеской из простыни чуть прикрыто окно. Ложусь, как можно аккуратнее. В нос бьёт запах сырой шерсти и моющего… лимонного. Твою мать, как же оно воняет синтетикой, до тошноты воняет!
Выталкиваю из себя что-то похожее на «спасибо», но уже не уверена, что меня поняли.
Марта кивает на дверь, смотря исключительно на медика:
– Выйдем. – резко, без сантиментов.
Ильинична ворчит, но, столкнувшись с тяжёлым взглядом Марты, всё же выходит в коридор. Дверь медблока глухо захлопывается. В кабинете на секунду становится очень тихо. По спине скатывается выступившие капельки пота, страх натягивает все внутренности до предела.
Мир погружается в густой, липкий полумрак. Я точно знаю, что тут светло, но свет совершенно не хочет пробиваться сквозь полуприкрытые веки. Свет лампочки качается над головой, на потолке пляшут мутные круги.
Где-то там, за тонкой стеной, голоса сплетаются в грубые клубки ругани.
– Ты не попутала! – психует Ильинична.
– А ты меня напугать решила? – голос Марты звучит предельно ровно, но за спокойствием – жёсткости хоть отбавляй. – Девчонке помоги. Не захотела в город отправить – вот результат. Расхлёбывай и только попробуй что-то выкинуть. Звони, вызывай скорую, а пока она едет сиди рядом и смотри чтобы ничего не случилось.
– Куда я её?! Ты на улице видела что? Сюда никто не поедет! Ну вызову я и что дальше?! Дороги кто перед ними чистить будет?! Мы сами тут застряли на сутки, у меня, между прочим, внуки приехали, а я тут с вами осталась.
Марта что-то отвечает, но голос тонет в завывающей метели за окном. Снова зажмуриваюсь, отчаянно цепляясь за реальность, из которой меня всё больше и больше выталкивает.
Во рту вкус железа: тягучий, тяжёлый, как вода из ржавого крана. На коже выступает очередная волна испарины. И боль в животе с каждой минутой становится всё отчётливее и отчётливее.
Голоса в коридоре становятся злее, отрывистее.
– Если она или ребёнок кони двинут – с меня шкуру снимут. Догадайся, что тогда сделаю я…
Сжимаю кулаки, короткие ногти режут ладони. Всё не просто плохо – супер плохо!
Что будет, если всё действительно пойдёт не так? Он умрёт? Или я? Мы вместе…
Прикладываю ладонь к каменному животу, продолжая мысленно молиться: