Виктория Королёва – Пепел (страница 10)
Слой за слоем наваливается тишина, тяжелая, давящая. Руслана сжимает мою ладонь, что-то шепчет – не разбираю. У меня сердце замедляется, работает внатяг, глухо, очень устало. И от этого до ужаса страшно.
Через несколько минут, а может и того больше – становится по-настоящему больно. Поясница, низ живота, да даже волосы на голове! Всё болит. Пытаюсь сдержать стон, но он нагло протискивается между сомкнутых губ. В глазах повторно темнее – то ли от боли, то ли от слабости. Вдох – резкий, гулкий и боль раскатами по всей спине. По спирали, бесконечно, остро.
– Яна, Ян… совсем пиздец, да?
В ответ получается только беспомощно застонать. Нет. Это не больно – это ужасно больно! Меня на куски раздирает, без передышки, без остановки!
– Да твою мать… чё делать, а?
– Ни…ничего. Иди. – прошу сквозь рваны вдохи, но Руслана даже не предпринимает попыток подняться, так и сидит рядышком, держа меня за ладонь.
Живот встаёт колом и давит, давит! Так сильно давит в разные стороны.
Дверь снова хлопает, влетает Марта, а за её спиной незнакомая женщина. Она местная, то есть осужденная: небольшого роста, среднего возраста, в глазах усталость и больше ничего живого.
– Освободи место! – гаркает Марта, отталкивая Русю в сторону.
Руслана не возмущается, отползает, взволнованно вглядывается в моё лицо, а я… мамочки, как же это всё больно.
– Обменка её где? Что там по УЗИ и анализам?
– А я откуда знаю?! – возмущается Ильинична.
Незнакомка сужает глаза, а Марта командует:
– Живо.
Ильинична, причитая и возмущаясь, перекатами двигается к шкафу, роется там и наконец-то кидает на стол белую обменную карту. Незнакомка мгновенно подхватывает и быстро пролистывает.
– Свежие где?
– Там всё. – буркает медичка.
Женщина отрывается от карты и холодно, с какой-то злой иронией проговаривает:
– Ну ты и сука редкостная. Сама вписать хотела и туда её сбагрить, чтобы не возиться?
– Мельникова, по карцеру соскучилась? – не отстаёт Ильинична.
– Пошла ты, тварь. Это всё старое дерьмо, у девчонки даже доплера последнего нет, не говоря уже о простейшей крови. – трясёт картой перед носом, единственного медика в комнате. – Ты за халатность пойдёшь, если она умрёт. Сядешь в соседний карцер, мразь.
– Наташ, сделай что сможешь. – вклинивается Марта. – Хер с ней. Потом. Девчонке помоги.
Злой выдох и взгляд в моё бледное лицо, а следом она говорит:
– Бледная, губы синие. Перчатки давай сюда. Упаковку дай, я знаю, что у тебя есть. Не жмоться.
Ильинична скалится, но кряхтя лезет в ящик стола, откуда швыряет прямо в новоприбывшую женщину раскрытой упаковкой. На удивление, новой ссоры не случается. Наташа моет руки, натягивает перчатки, просит согнуть ноги в коленях и начинает пытку. Вздрагиваю каждый раз, когда чужие, решительные пальцы нажимают где-то внутри.
– В роддом надо, – холодно бросает, переводя острый взгляд на Ильиничну. – Рискуем…
Захлёбываюсь ужасом. Новая волна боли прожигает от поясницы вниз, стону не успев вставить и слова.
– Ещё одна! – всплёскивает руками. – Глаза разуй! Всё замело! Нашлась мне тут умница!
И мне становится по-настоящему жутко. Смотрю в лицо женщины ища там ответы, но она холодная, абсолютно нечитабельная.
– Всё плохо, да?
Наташа не отвечает, подходит ближе, прикладывает ладонь к моему лбу, вглядывается в глаза и командует медичке:
– Давай сюда всё что у тебя есть: препараты, шприцы, ножницы.
– Больше тебе ничего не дать?
– Давай сюда. – жёсткое от Марты.
В ответ медичка шипит разъярённой кошкой. Ей не нравится командирский тон зечки, но Марта не собирается отвешивать реверансы: дёргает за локоть, отправляя к шкафам рядом со столом.
Мне измеряют давление, температуру, проводят ещё один мучительный осмотр. Всё это время женщина игнорирует вопросы, общается исключительно с Мартой. Руслана что-то попыталась вставить, но её быстро выставляют за дверь.
Воздух густеет, как кисель, а я снова проваливаюсь в темноту… но там уже не Гриша, там мама – гладила по голове, что-то шепчет, называет Яночкой… Мне хочется рассказать, как мне страшно, но губы не слушаются.
Прихожу в себя от похлопывания по щекам. Распахиваю глаза и вижу нависшую надо мной Наташу.
– Не спи! – командует.
– Наташ, – голос Марты. – что-то нужно ещё?
Женщина хмыкает:
– Всё, что можно было, нашли. Не думаю, что у Дарьи Ильиничны в закромах есть что-то интересное. Или есть? Чё, прячешь что-нибудь?
– Договоришься, Мельникова, как вытащили из карцера, так и обратно поведут. – угрожает медичка.
– Так мило с твоей стороны.
Они припираются, а у меня начинают идти схватки. И не просто схватки, а очень болезненные, тягучие, раздирающие. На каждой из такой перехватывает дыхание. Стону, сжимая пальцами майку.
– О, схватки пошли интенсивные. – с удовлетворением замечает зечка, игнорируя начавшийся разговор с медичкой. – Тужиться нельзя, расслабься максимально. В туалет припрёт – скажи.
– Что?
Качает головой.
– Потуги начнутся, в туалет резко приспичит.
Ей киваю, а сама в шоке и от боли, и от информации. Меня к такому никто не готовил. В книге потуги – просто сильное давление вниз. Господи… какой кошмар. И так до ужаса стыдно лежать вот так под перекрёстом трёх женщин с голой задницей, а ещё и такое может случится.
Впрочем, ещё несколько схваток и про обжигающий стыд я забываю. Я не знаю, как долго это длится: минуту, час, вечность. Мир сужен до жёсткой кушетки и мучений, от которых нет спасения.
Судорожный всхлип, укол, схватка, сбитое дыхание, снова болезненная схватка.
– Я больше не могу…
– Терпи.
И снова схватка.
Скрип рвущихся бинтов, запах спирта, касания живота, очередной осмотр.
– Крупный плод… ещё и ножками идёт.
– Это опасно? – ровный вопрос Марты.
– Да.
Чужие руки, чужие лица – всё расплывается, как в тумане, из которого нет выхода. Узел страха сжимается под горлом. Тошнотворный запах лекарств, пота, крови. Внутри самое настоящее месиво. Меня выкручивает изнутри, растягивая нервы на ломкие, натянутые нити и снова крутит по кругу.
Каждый спазм – новая вспышка огня, несущаяся по позвоночнику вниз к бёдрам, отдаваясь во все нервные клетки. С каждой минутой становится всё хуже и хуже. Я не знаю куда деться. Куда залезть чтобы хоть как-то облегчить своё существование. Время где-то потерялось между моим стоном и новой вспышкой одуряющей боли.
Они кричат друг на друга, что-то доказывают, а я пытаюсь не сдохнуть под завывания ветра. Кожа покрывается испариной, слёзы стекают вниз на скрипучую кушетку. Они не разрешают мне вставать, не разрешают пить, только иногда Наталья смазывает губы водой, но этого мало, чертовски мало!
Время растягивается и боль, столько много жуткой, беспрерывной боли! Опоясывает. Вынуждает стонать и плакать. Господи у меня болит каждая клеточка тела, каждая…