Виктория Королёва – Пепел (страница 11)
Тупая колющая боль сжимает всё тело клещами. Беспомощно хнычу, переставая притворяться, что могу это вынести. Я не могу уже. Всё.
Сквозь ватную пелену слышу, как Наталья тихо выговаривает сквозь зубы:
– Надо было отправить её сразу в роддом, чё ты ждала трое суток? Во вторник не было бурана.
– Тебя забыла спросить, что мне делать, – огрызается.
Боль отпускает, и я прикрываю глаза. Всего на секундочку, чтобы отдышаться, чувствуя, как скрепит латекс где-то справа. Не хочу смотреть, я уже знаю, что сейчас будет. Без просьб сгибаю ноги, пусть делает что хочет, мне уже всё равно.
– Сейчас будем рожать. Слушай, что я говорю, поняла?
Мычу. Ильинична грубо трясёт за плечи, ждёт, пока я сфокусирую взгляд, и только тогда отпускает. Наташа объясняет, что и как делать, твердит, что я справлюсь, а я… я больше не могу. Это не шутка и не всплывшая на поверхность нежная девичья душа, нет… я честна как никогда.
– Сейчас будет схватка – нужно тушиться на выдохе. Глубоко вдыхаешь и пошла! – секунда и Наташа как гаркнет. – Давай! Давай!
Я пытаюсь, всё как сказала пытаюсь, но вместо движений, чувствую раздирающую на две части боль. Захлебываюсь собственным стоном, откинувшись назад. Всё дрожит, грудная клетка сокращается как ненормальная, пульс – максимум. И холодно… Господи, почему так холодно… Вдох и на голову опускается тяжесть, а вместе с ней благоговейная пустота.
Хлёсткая пощечина. Дёргаюсь, распахивая глаза.
– Не отключайся! – орёт в лицо Ильинична.
Схватка, меня снова сгибают пополам. Медичка толкает весь корпус вперёд, буквально наваливаясь на меня всем весом.
Стон, всхлип, очередная схватка, буквально через секунду и снова холодная простынь под лопатками.
– Да она щас сдохнет! Разрежь и всё, так хоть ребёнка спасём.
– Заткнись и не мешай! – отрезает зечка. – Яна, пойдёт схватка – тужиться нельзя, пропускаем. Дыши глубоко, расслабься, не напрягайся и не бойся. Давай, ты молодец. Всё хорошо будет.
Не могу ответить, на это банально нет сил.
Ещё одна волна, ещё раз меня сминают вперёд, ещё раз давят на живот.
– Лезвие давай. – Наташа.
Захлёбываюсь ужасом. Отблеск света отражается на гладкой поверхности лезвия, а я неосознанно пытаюсь отпрянуть назад.
– Держи её!
Марта пригвождает к кушетке, давит на плечи с нечеловеческой силой.
– Нет! Нет! Не надо!
Кричу, пытаюсь встать, но они не дают.
– Это не больно, не дёргайся.
Короткая вспышка боли, схватка и крик:
– Не тужься!
А я не могу это остановить… скручивает. Ещё и ещё и ещё раз.
– Блять! Да убьёшь её так!
– Заткнись сказала!
Чья-то ладонь касается моего лба, кто-то что-то говорит. Голоса тише и потолок мутный…
И так и не успеваю додумать до конца, мир затягивает чернотой.
Глава 5
Сначала мне казалось, что время оборвалось. День, ночь – всё смешалось в бесконечную серую кашу. Тело тянуло в разные стороны. Я чувствовала чужие прикосновения, слышала голоса, но как-то вмешаться не могла.
И хлорка… так сильно пахло хлоркой. Каждый раз, когда до ушей доносился шум – пыталась разлепить веки, пыталась и проваливалась назад, словно не пускал кто-то. Это был какой-то изнуряющий бег от тени к свету и обратно. Бесконечный, ватный, изнуряющий бег. А потом, я очнулась окончательно – стремительно, резко, болезненно.
Тело дёрнулось вперёд, с губ сорвался вскрик, а следом лёгкие хапнули воздух: жадно, быстро, до отказа.
– О, очнулась, – женский голос резанул уши. – Давай-ка градусник дам.
Перед носом тут же появился обычный, ртутный градусник. Сглотнула, поднимая глаза. В шаге от меня женщина, очень взрослая, настолько взрослая, что я даже не берусь предположить, сколько ей на самом деле лет. Она медработник – это понятно по халату, накинутому на какую-то синюю майку и удушающему запаху медикаментов, а ещё кровать подо мной шуршала. Это больница или роддом? Нас всё-таки забрали?
Рядом что-то запищало, взгляд дёрнулся на звук, но так ничего и не нашёл.
– Держи, говорю. А нет, давай-ка я сама, что-то больно бледная.
Следом, женщина бесцеремонно стянула с меня край одеяла, подняла руку и пропихнула градусник.
– Крепче держи.
– Что это за место… – выдохнула, не узнавая голос: сухой, сломанный, скрипучий как у старой бабки.
Медичка нахмурилась, перекинула с одной руки на другую черенок швабры и только после этого, выдохнула:
– Девонька, ты чего? Роддом. Ты температуру меряй, потом аккуратно на лоток положи, я его на тумбочке оставила. И не разбей, у нас все под отчёт идут. Строго сейчас с этим.
Ладонь скользнула на плоский живот, а взгляд поскакал по комнате и почти сразу спотыкнулся о маленькую, прозрачную колыбельку и замер. Пустая… и живот пустой.
– Какое число?
Санитарка удивлённо косится, но всё-таки отвечает:
– Тринадцатое января.
Сквозь окно с улицы скользил свет – мягкий, тусклый. Сейчас явно первая половина дня, а родила я вчера вечером. Было темно, я помню это.
– Почему я одна? Где ребёнок? Что…
Пальцы сжали одеяло, страх подступил горлу солёной волной и в следующее мгновение я предприняла попытку подняться, но была остановлена:
– Так! Нельзя тебе скакать, куда собралась?! Лежи, жди, когда врач придёт.
– Где мой ребёнок?!
– А я откуда знаю? У врача и спрашивай. Ты может необследованная или ещё чего. Флюорография свежей нет или как. Я не знаю. Мамашкам таким нельзя с дет
– Что значит нельзя?!
Женщина остановилась, угрожающе сдвинула брови и выдала:
– А ну-ка не истери мне тут! Ты смотри чего удумала она. Её тут всем миром откачивали, а она глаза открыла и орать давай. Лежи говорю! А-то позову твоих конвоиров, будут рядом сидеть на стульчике, как с маленькой. А мне тут некогда с вами нянчиться. Таких как ты – полроддома. Что за девки пошли – то не так, это не так. Ещё успеешь с дитём побегать – отдыхай давай и спасибо скажи, что возможность такая есть. Истерит она мне тут!
И я обалдела.
Санитарка ушла, а я одна осталась. Прикрыла глаза, прислушалась к собственному телу – ватное, на языке вяжет и слабость сильная. В какой-то момент попыталась вспомнить, что было последним, но ничего кроме завывания ветра и боли не вспомнила, а потом забыв про градусник – вырубилась…