Виктория Королёва – Пепел (страница 7)
– Расскажу тебе кое-что, – выдыхает в ухо и секунду помедлив, продолжает: – Гляди как ловко ушами шевелишь, Янка… неужто интересно стало? – молчу, а Люська усмехнувшись, говорит дальше. – А вот расскажи-ка мне, краса – малявка тут у нас появилась… не знаешь, от кого это такое может быть? М-м-м? – чужое дыхание щекочет мочку уха, а мой взгляд застревает в дальнем углу цеха, полностью переключая внимание на происходящее в десятках метров впереди.
Там, у батареи, кто-то из новеньких пытается выпутаться из захвата двух зечек. И ладно бы только две… там их пятеро! Две держат, одна кошмарит, а остальные следят за обстановкой, чтобы предупредить, если что. С девчонки срывают платок, дергают за грудки, та огрызается – тут же получает по лицу, но не утихает, нет… держится прямо, всем видом показывая, что хрен сдастся.
Следующий удар приходится в живот – не сильный, но в нужное место. Новенькая падает на колени, её отпускают, но та, что кошмарила, наклоняется и что-то шепчет ей на ухо, пока девчонка пытается вдохнуть.
Пальцы на моих плечах сживаются сильнее и следом звучит скрипучий голос Люськи:
– Ты же не хочешь такого дерьма, рыбка моя?
– Не хочешь, милая… не хочешь. Да и зачем оно тебе, да, красивая?
Отстраняется, похлопывает по плечу и напоследок, уже развернувшись на выход, кидает:
– Маляву на кроватке найдёшь.
Чувствую, как прядь моих волос намертво прилипла к шее, а платок съехал на бок. Пальцы мелко подрагивают, дыхание сбивается, тогда как сердце только ускоряется. Сорваться и бежать – первое, что приходит в голову, бежать так далеко, как только смогу! Но это глупо… Сраная Люська для этого и пришла, чтобы я сорвалась. Затаится где-нибудь в коридоре и будет ждать, а потом хрен от неё отделаешься. Она может и не трогать, но разговорами задолбит в самую доску.
Шум машинок накатывает волнами. Штормовыми, твою мать, волнами! Я не хочу – и одновременно хочу – прочитать содержимое записки. Там ничего хорошего, но это хоть какая-то связь с миром, пусть даже этот мир когда-то меня и отторг.
Убираю иглу в самодельную подушечку, ловлю край ткани и нервно несколько раз провожу по кромке. Вокруг – гомон голосов: кто-то хихикает, кто-то тихо матерится, когда нитка в который раз рвётся. После ухода Люськи выдыхаю не только я – все остальные тоже. Её, суку, ненавидят даже свои! Надеюсь, эту неугомонную бабу когда-нибудь переведут подальше или вообще в карцере запрут до конца срока, чтобы мы хоть как-то почувствовали вкус нормальной жизни. Клоп-таракашка, блять.
Отрываю глаза от ткани, смотрю, как новенькая присаживается за свой стол. Мы не знакомы, но то, что она новенькая, легко определить по робе – новая, наверное, ещё хрустит… Я заметила её вчера: сидит через два места от моего, всё время какая-то сгорбленная, дёрганая, как озлобленный зверёк. Но запомнила её даже не поэтому. Девочку красиво зовут – Руслана, а я… я всё про имена думаю. Вдруг девочка родится? Понятно, что имя выберет кто-то другой, но мне всё равно хочется хоть чуть-чуть поучаствовать.
Руслана растирает ладони, ещё ниже опуская подбородок. Она хрупкая, вся тоненькая и маленькая: ручки-верёвочки, какие там пять – ветер дунет, и унесёт. Глаза большие, тёмные, настороженные – ожидающие подвоха со всех сторон. Щёки ввалились, губы бледные, а волосы русые – ни светлые, ни тёмные, обычного неприметного цвета. Прямой пробор, тугая косичка болтается по спине. Каждый её жест осторожный, чётко выверенный, она сжалась, но каждую секунду ждёт, что окликнут или дёрнут. Тихо сидит, не шевелится лишний раз, старается быть незаметной – как мышка под шваброй.
К сожалению, такое тут не прокатит…
Наверное, было бы разумнее не обращать на неё лишнего внимания, но я не смогла отвернуться – так и сидела, открыто разглядывая девочку. Руслана именно девочка, у неё даже личико кукольное – очень молоденькое. Может, это дурацкий материнский инстинкт, а может, злость, клубящаяся внутри после очередного вторжения Люськи в моё личное пространство – не знаю, но я говорю:
– У тебя красивое имя.
Ответ не заставил себя ждать. Девушка резко выпрямилась, вся подобралась и посмотрела на меня так, словно это я её там держала. Приподнимаю бровь. Это одновременно и мило, и странно, честное слово. Она безотрывно смотрит прямо на меня и отвечает без тени колебания, рубя словами:
– Руся, не Руслана!
Девочка возвращается к своему лоскуту, со злостью давит на педаль, дёргает то влево, то вправо, совсем не заботясь об изделии. Некоторое время смотрю на изуверства. Она её не просто мучает, она уничтожает. Вздыхаю. Твою мать… и всё-таки «мамкины» чувства преобладают над разумом, и я решаюсь:
– Русь… –тихо говорю, насколько это в общем возможно, – они не отцепятся. И если провоцировать специально… – замолкаю, подбирая слова. – Если ты будешь провоцировать, то им будет приятнее ломать. Тут другие правила.
Она закатывает глаза, нахально так, как дитё малое. Меня если честно, подбешивать начинает. Но желание предупредите слишком огромно, чтобы пойти на попятную.
– Спасибо, мам, – ёрничает. – Тебе чё, больше всех надо?
Не могу сдержать улыбку. Прежняя Яна, эту малявку заткнула бы только так, а этой жалко дурёху… Боже мой, беременность делает из меня какое-то розовое желе с белой пенкой.
– Были бы мы все умные…
Девчонка понимающе хмыкает и спрашивает, чуть подавшись вперёд:
– И по какой сюда?
Это самый распространённый вопрос, его задают раньше чем про имя интересуются.
– Сто пятая и сто шестьдесят седьмая. Вторая часть.
Понятия не имею, насколько она подкована, но, похоже, понимает – потому что глаза у девчонки округляются, и она тихо, едва слышно, шепчет:
– Ни хрена себе… серьёзно? С пузом прям укокошила?
Но, звучит смешно. Давлю в себе улыбку – неуместно и даже как-то кощунственно улыбаться в такой ситуации. Тем не менее, отвечаю на вопрос настолько прямо, насколько могу себе позволить:
– Так вышло, Русь.
– А чё срок?
Срок… такое тут не любят обсуждать, я тоже не хочу, но придётся, если уж я сама навязала разговор:
– Приличный, по всей строгости закона…
– Двадцатку дали? – округляет глаза ещё больше, забивая и на ткань в руках, и на строчку, которую закосила пока психовала.
– Нет, меньше, – отвечаю, отводя глаза. – А ты?
– Сто шестьдесят первая. Два года. – быстро отвечает и хмурится начинает, а щёки… горят.
Тихо хмыкаю. Это выглядит как: он воровал и было ему стыдно… Хотя, тут в большинстве случаев стыдно за свои статьи, не всем, есть такие как Люська, она вот хвалится каждый раз.
Дальше работаем молча, периодически встречаемся взглядами. Новенькая поглядывает на меня из-под бровей. Всё время пытается найти угрозу, распознать её раньше, чем я успею что-то сделать. Это тоже смешно. Какая из меня сейчас угроза? Так, мух только пугать.
На обед не сговариваясь идём вместе, но там мне приходится уйти к Марте, а Руслане ютиться в уголке, за самым дальним столом. Я бы может и рада с ней, но моя «крыша» сделать этого не позволит, сажает рядом с собой, как дочку.
Марта сидит за своим столом, в окружении ещё двух женщин. Ну как женщин… суровые, широкоплечие, похожие на мужиков – такие они. На столе алюминиевые миски с кашей, в которой присутствуют вкрапления… мяса, рядом чёрный хлеб и приборы. Присаживаюсь, аккуратно опускаю миску на стол, сразу же слыша от той, что сидит справа от хмурой Марты:
– Третья смена опять натворила дел. Вчера на складе пустые банки оставили. Крысы ночью были, всё вынюхали.
Даже боюсь представить, что это за банки и что могло быть внутри…
– Галка сказала, что норм всё прошло, – спокойно замечает, вторая. Кажется Светлана, я если честно, не помню имени, её тут Ёськой зовут.
Марта усмехается:
– Пиздит.
Ёся кивает, утирая губы пальцами и демонстрируя сильную заинтересованность в своей каше, тихо вставляет:
– На швейке завтра проверка. Были слухи, что инструментов не досчитались.
– Пусть свои пересчитают, отправь Ирку туда. – спокойно отзывается Марта. – Что пропало – мне доложите.
Молча запихиваю кашу без вкуса и запаха. Она никакая… абсолютно. А ещё думаю о том, что всё повторяется. Раньше мне тоже приходилось сидеть и молчать, слушая разговоры о переделе мира. А теперь… да, теперь то же самое, только с другим антуражем. Тюрьма – это отдельный мир, он не такой, к которому я привыкла. И да, всё, что прозвучало за этим столом, выносить нельзя – ни словом, ни намёком.
Почему они говорят при мне – вопрос сложный. Не понимаю, но трепаться не стану. Играть в крысу – вырыть себе дорогу в ещё больший ад.
За этим столом не спорят, слушают Марту до конца – и я будто не на обеде, а в маленьком штабе, где решают, как дальше жить.
После обеда, убедившись, что я иду в одиночестве, Руся догоняет и не дойдя до цеха одного поворота по внутреннему дворику, спрашивает:
– За тебя чё, Марта впрягается?
– Можно и так сказать.
– Повезло тебе, есть кому… – и не договаривает.
«Пожаловаться» – табуированное слово в этих местах. Хотите верьте, хотите нет.
– Да кому я нужна вот такая. – показываю на живот.
– Но родишь же.