Виктория Королёва – Пепел (страница 6)
Не знаю, кто у меня будет. На последнем УЗИ было видно пол, но когда я спросила, мне сказали, что это стоит денег, а денег не было… Так что приходится только догадываться. Я почему-то думаю, что это мальчик- маленький, тёмненький мальчик с такими же глубокими глазами, как у его отца, и, может быть, с ямочками на щеках, от которых девочки будут терять дар речи… Да, они будут терять голову, потому что у меня будет красивый мальчик, и он будет жить в богатом доме, есть нормальную еду, ходить в классную школу и никогда, слышите, никогда не узнает всей мерзости, которую видит его мать.
Глава 3
Зимой, швейный цех колонии – отдельная страна. Не то чтобы я знала его летом… но мне кажется, что работать в жару под сквозняком приятнее, чем сейчас, когда со всех сторон тянет холодком. И не важно, во что на мне надето – ватник или тёплая кофта, всё равно пробирает до костей. Сухой воздух ничем специфическим не пахнет, но осевшая пыль по углам кружит голову. Раньше меня раздражало что-то подобное, а сейчас свыклась. Тут не просто холодно, а ощутимо холодно. Если выдуть струйку воздуха, то можно пар разглядеть. А утром так и вовсе мрак. Холодрыга такая, что масло застывает до состояния густого джема. Батареи есть, но это скорее название – своих функций не выполняют, от слова: «никак».
Я не возмущаюсь, позволяю себе высказаться только мысленно. Всё-таки сюда меня до последнего не хотели пускать. Почему – сказать сложно, я ведь с корочками… Но пробивалась с боем. Кому скажи не поверят, честное слово. От меня, для местных до этого и пользы никакой не было, а так хоть что-то посильное делаю.
Нам платят, я даже могу пойти и купить себе мыло и, например волосы подстричь, позвонить через специальный автомат, но… упрямо коплю их, практически нигде не тратя. Во-первых, суммы мелкие… Господи, они настолько маленькие, что и озвучивать стыдно, а во-вторых, я всё-таки надеюсь выйти или купить что-то ребёнку, что-то от меня…
Да, деньги на карте есть, но говорить о них или тратить… я всё ещё в своём уме! Отжать могут в любой момент. Пока Марта меня крышует – всё нормально, но что будет, когда этого не станет? А её, по всей видимости, «не станет» сразу после родов. Не думаю, что Влад питает ко мне какие-то особые чувства. Внутри меня – ребёнок Гриши, а в их мире это серьёзный рычаг. У ребёнка двоюродный дед, а у этого грёбаного деда – куча бабла и возможностей, так что… меня выбросят за борт, как только получат что хотят.
Облизываю пересохшие губы. Не хочу думать о плохом, но оно само. Буквально прогрызает меня изнутри! Чтобы я не делал и куда бы не шла! Чёртова круговерть пиздеца в природе…
Скольжу взглядом по железным столам, с обрывками ниток и кусочков ткани. На работе бы за такое выговор был, а тут… Впрочем, не важно, я так сильно соскучилась по знакомому лязгу и шуму, что почти релаксирую. К станку не пускают, видимо боятся, что я напортачу или свалюсь где-то, а тут за машиночкой – вполне себе. Руки помнят, как и что делать, так что, сижу: набивки, отстрочки, стачивание, иногда нескладные заготовки после девочек дорабатываю. У меня опыт, я знаю, как стянуть, чтобы потом не выпарывать… как подхватить полотнище, выводя перекошенный шов. Дел много: то ленты вшивать, то пуговицы подбивать, то заготовки мелкие сшить между собой. За день через мои руки проходит не меньше сотни деталей. Всё это шьют не для красоты, а для счёта. Чем больше – тем лучше. Они сначала на меня косились, поучали что-то там, а потом поняли, что я больше их всех вместе взятых знаю и отвалили.
Я раньше ненавидела дни в цеху. Ненавидела запах машинного масла, пыли и ткани. Каждый день казался одинаковым: встала, не успела поесть, потёрлась в битком набитом автобусе, злая пробежала по проходной, переоделась, выбежала покурить перед сменой и за станок, мечтая, чтобы обед наступил быстрее. Всё время хотелось сбежать…
Я всегда была дерзкой, могла на хер только так послать, а сейчас… сижу, молчу, жду. И да, в глубине души мне приятно, когда взрослые тётки, которые ещё несколько недель назад смотрели на меня как на пигалицу, теперь бегают за советом, если накосячат. Помогаю – а что мне ещё остаётся? Должна же я хоть как-то заслужить здесь уважение. Хоть где-то, блин!
На самом деле, тут каждый сам за себя, и друзей у меня нет. Вернее, есть – стул, утюг и вот эти ржавые ножницы, которые сопротивляются резать ткань и делают это с каждым разом всё более и более решительно! Ножницы, к слову – это пиздец. У портного должны быть хорошие ножницы, блять! А они дерьмо какое-то подсунули, ещё и беречь обязали. Я попыталась реанимировать, но если откровенно, лучше не стало… Проклятие, ей-богу!
Когда нахожусь в цеху, практически не разговариваю, только если что-то в лоб спросят. Раньше бесилась: как это я смолчу лишний раз – хрен там плавал! А сейчас… Внутри меня сгусток страха, и он с каждым днём становится всё больше и больше.
У меня пальцы дрожат, когда нитку в иголку вставляю. Они не армированные, рвутся только так, а я сижу… страдаю, блять. Как не пыталась сжать зубы и сосредоточиться, не получается. Мысли круговоротом в голове: одна другой хуже.
Бросаю взгляд через стекло – тут они без решёток. У нас цех внутри двора находится, но колючую сетку над бетонным забором, я всё равно вижу. Жаль, что нельзя встать, выйти на улицу, заварить себе чай в перерыве, полазить по ленте. Простые радости сейчас кажутся чем-то невероятно важным.
Раньше я думала, что деньги решают всё, что только они мне и нужны. Прошло время и моё мнение изменилось – ничего они не решают, просто делают твою жизнь слаще… не навсегда. Нет. В моё случае этот миг был слишком коротким, возможно, потому что и деньги были огромными. В какой-то период снесло голову, я кроме банкнот ничего не видела: наплевала на свободу во всех её проявлениях, только чтобы меня не отлучили от колодца с золотой водицей. Такая дура…
Свобода выбора, свобода действий, свобода голоса…. Деньги – хрень. Они все пеплом осыпались у ног и не принесли радости… никакой радости, только опустошение, которое с каждым мигом становится всё больше и больше.
Мои дни проходят один за другим, без разницы какой день недели – я не смотрю в календарь. Не хочу этого. За окном то снег, то ледяной дождь… да хоть цунами, у меня всё равно ничего не поменяется.
Откидываю кусок ткани, удобнее подталкивая педаль ногой, чтобы можно было начать прошивать и на секунду проваливаюсь в собственный ад. Это всегда происходит спонтанно – раз и ты уже там.
На дней моей персональной пыточной тихо… сумрачно и больно. И сердце, оно сжимается, сегодня даже раньше сжалось… он ещё не показался, а меня уже стянуло тисками. В темноте появляется еле различимый силуэт. Это он. Больше тут некому находится. Никто не приходит… да, я бы и не хотела никого видеть. Его тоже, но и тут меня не спрашивают. Совсем.
Он всегда выглядит в одинаково, как в первые дни нашего знакомства… высокий, красивый, в рубашке. Мне хочется улыбнуться – пересилить себя, но не получается. Он даже в моей собственной голове кажется чужим, слишком далёким. Я до сих пор удивляюсь, как не влюбилась по самые уши. Могла бы… Впрочем, тогда мне ничего не хотелось от него кроме той сказки которые дали его деньги. Мечтала вырваться и вырвалась. Гордилась этим… дура.
Сжимаю пальцы насильно прогоняя образ Гриши.
Не время вспоминать! Слишком много случилось, чтобы изводить себя этим и дальше.
Не хочу. Не хочу! И не могу тоже… до истерики не могу!
Пальцы помнят как вести иглу, глаза считают петли. За машинкой мысли должны быть только о количестве и качестве. Курточки, штаны, чехлы… мы всё шьём, всё что дают то и делаем. Без системы, но с жёсткой отчётностью. Моё успокоение в механических действиях: раскладываешь ткань, проглаживаешь пальцами, делаешь засечку и тянешь нитку до конца.
Ребёнок пинает под рёбрами, вынуждая выгнуть спину. Ему там тесно, о чём не забывает напоминает несколько раз в час. Абьюзер мой маленький. Эх и характерец у тебя будет малыш… нутром чувствую «самое лучшее от родителей» досталось.
Разминаю шею и снова глаза на ткань опускаю. У каждого тут свой способ не сойти с ума. У меня остался только этот – шить и не загадывать наперёд. Всё, что я могу – надеяться, что хотя бы он выйдет отсюда живым. Чудо мамаша, блин…
Я на мать гнала, всё время ей тыкала, что она мне ничего, кроме жизни, не дала, а сама поступаю точно так же. Такая ирония… злая, кусачая ирония.
Но день, ети его мать, преподносит очередной прикол. Справа от меня появляется Люська. И идёт, дама, напрямки ко мне. Она маленькая, щупленькая – соплёй перешибить можно, но столько в ней дерьма, что на все бараки разом хватит. За свои тридцать, или сколько там ей лет, выглядит как запойная бомжиха, впрочем, и ведёт себя так же.
Сердце начинает проламывать рёбра, сколько бы я не держала лицо, а выносит капитально.
Люська встаёт за спиной, не касается, но даже сквозь работающие машинки, я слышу гул её дыхание. Приходится делать видимость, что не заметила – настолько увлеклась выточками. Возможно, именно поэтому и прогадала, потому что вместо того, чтобы свалить в закат, Люська опускает ладони на мои плечи и сжимает. По коже молниеносно прокатывает судорога. Останавливаюсь, веду плечом. Если не уберёт руки, придётся встать. А встать резко и угрожающе… ну. не получается такое, не с пузом точно. Да, она ниже меня на голову и смотреть сверху-вниз, на эту дебилку, психологически приятнее, но это всё выглядит как раздражение тушканчика… не более.