Виктория Королёва – Пепел (страница 5)
У нас «весело», если бесконечный бабий трёп можно назвать весёлым, но они болтают, а я слушаю, потому что делать тут откровенно нечего. При желании можно читать, участвовать в местном кружке и ещё что-то, но я застопорилась в себе, со дня на день ожидая не только разрешения бремени, но и финала. Я даже есть ничего не могу… Врачиха причитает, что один живот и глаза от меня остались, но пропихнуть в себя больше половины порции… целая история. Первое время пыталась вопреки, но оно наружу вываливается, что дико бесит моих вынужденных соседок.
А ещё…бывает так (часто бывает), что их бесконечное «попиздеть» калёным железом по самому нутру скребёт…
– Жанка, а это из какого барака девка родила?
– Последний, – сипение в ответ.
– А-а-а, ну да. Короч, в санчасти помер. Она его скинула резко, он и не задышал.
– Танюхин чё-ли?
– Да, говорю же, чё не слышишь? Врачи тут – ни хрена не врачи, бумажку подпишут, а саму мать как корову! Кровища везде, а медичка только сигарету докуривает. Видела эту суку старую? Она откачать даже не сможет. Тупая курва.
– Чё ты гонишь, – вяло огрызается другая, – ей пизды ввалят. Не гони уж. Я родила – ни одного черта не пришло. Нормально она делает.
– Да ни хуя она не делает!
– Пошла ты.
– Щас пойдёшь, слышь, сука
И понеслось… Я в такие моменты ухожу дальше, потому что нет ничего хуже женской драки. Мужская она тоже страшная, но женская не знает меры и тормозов тоже… Запредельно жестоко.
Орут, волосы рвут, грызутся как бешеные собаки. Топот, мат, кулак врезается в чью-то челюсть с характерным хрустом. Прижимаюсь к дальней стене спиной. Пусть лупят друг друга как хотят, мне в их мясорубке ловить нечего. Бабская драка… не отпускают, будут избивать до последнего, пока не затихнешь на полу. На прошлой неделе одну так отметелили, что в город пришлось отправить.
Когда залетают надзирательницы, я смещаюсь в угол, держась за живот. Мною ещё и прикрыться могут, когда от дубинок будут прятаться. Такое уже было… как не получила – вопрос.
Надзирательши залетают группой: дубинками машут, в пол лицами укладывают, кому-то прилетает для успокоения. На меня бросают косой взгляд, но естественно не трогают. Боюсь, если на меня надавить, я сразу же рожать начну, так что они не рискуют. Словом могут, а физически – нет.
В итоге одних на койки зашвыривают, других, кто самый бешенный – карцер. Как только проворачивается замок, подхожу к кровати, поправляю сбитое одеяло и ложусь, стараясь не особенно привлекать внимание. В первый раз в такой ситуации, мне предъявили, типа могла бы и влезть, когда местные церберы явились. По их мнению, я должна была собой прикрыть от дубинок, потому что шпынять меня не станут. В этот момент мне хотелось плюнуть ей в рожу, но Марта поставила шуструю Галку на место, сказала, что у меня беременность тяжёлая и всё в этом роде. Галя отвалила, но напоследок окатила таким взглядом, что сразу было понятно – рожу и пиздец мне.
А сейчас… все по углам, и я как мышка затихаю, чтобы через какое-то время продолжить слушать дальше, хочу я этого или нет…
– Хреново тут с недоношенными, до нормальной больнички далеко, а эти… руки из жопы. Ильинична ещё чё-то как-то, а эта… жирная мразь, если и знает не поможет.
– Да, – вторит, Машка с соседней койки. – Лучше сразу в больничку свинтить и там род
Переворачиваюсь на другой бок, мечтая, чтобы они все заткнулись к херам собачьим.
Иногда мне кажется у них ни сердца, ни души, сплошная злость и тупая обида на всех подряд. После таких рассказов мне страшнее становится – страх за себя, за ребёнка за то, чтобы не загреметь в чёртову санчасть, где тебя наживую резать начнут или забудут в коридоре до утра.
Я, конечно, не поверила бы год назад в такой исход… на мне бренды были и мужик при бабках, а сейчас я никто. Всего лишь номер, который таскает свой живот по расписанию на осмотр.
В бараке не унижают – только благодаря Марте. Здесь беременность – не повод для уважения, а всего лишь отметка: «эту пока не трогать». По их понятиям, я для большинства – никто, просто очередная беременная, с которой связываться не рекомендуется… пока что. И это «пока что» звучит как очередной приговор.
Я под крылом Марты. Она – отдельный мир и закон в этих стенах. Огромная, чертовски сильная баба. С Мартой лучше не связываться, если хочешь нормально домотать срок.
Иногда меня натурально тошнит от «крыши». Я не просила её защиты, я просто оказалась фигурой в чьей-то непонятной игре. А ещё, я знаю кто постарался… Влад – больше некому. Его присутствие, как незримая тень, которая давит даже на расстоянии. Я не знаю для чего ему это! Чтобы, что? Нужен ребёнок или ждёт, когда может расквитаться со мной сам? Или руками той же Марты. Она же мне не подруга. Совсем нет… Сегодня – защита, а завтра приставит перо к горлу и всё… плакал птенчик.
Я не могу привыкнуть к их жесткости и чёрствости присущей не женщинам, а мужчинам. То, как я вела себя раньше, какие были ситуации в доме матери – детский лепет, если провести сравнение. Тут всё просто: слабая – задавят, слишком смелая – тоже.
Всё держится на страхе и законе, спущенном сверху. Начальство – отдельная история. На разводе перекличка, нас разглядывают как инвентарь перед утилизацией. Старшая надзирательница – фейс бульдожий, с глазами в которых не осталось ничего живого… Молодые охранницы пару месяцев глазами хлопают, а потом обрастают коркой: не услышат, не подойдут, не помогут.... Если нужна медицинская помощь, то докажи, что не симулируешь, а-то это в почёте, когда задолбались работать… Идут, за бока держатся… медичка напишет бумажку или ещё что-то. Потом смотрим – обратно на своих двоих бежит – отмазалась на пару дней. За это можно получить пизды, потому что выполнять работу за кого-то ещё никто не хочет, но чаще обходится словесными. Всех всё устраивает, пока не сдох кто-нибудь на глазах, подпортив статистику. Нас берегут номинально… просто по цифрам. Тут нет людей, просто строчки в списке.
Лежу, стараюсь не вслушиваться в страшилки. Молчу, закрываясь на максимум изнутри, чтобы ни одна хрень не пролетела и не сделала только хуже.
Они обсуждают смерть как что-то обычное, а я держусь за мысль, что это всё – не навсегда. Это когда-то всё закончится, пусть и не самой идеальной версией для меня, но закончится точно…
Хочу, чтобы закончилось.
Иногда становится совсем страшно. Хочется заплакать и спрятаться под грёбаную шконку… И я бы поплакала, но слёзы… не в почёте это. Слабость. А слабость повод задолбать тебя до самых соплей. В тюрьме нет места состраданию и жалости, нет таких понятий.
Ночью другая жизнь, липкая и нервная… голоса жужжат как мошки: где-то смеются, тихо ходят туда-сюда, втроём делят сигарету и секреты.
Выдыхаю, слыша, как тихо поскрипывает металл койки, принимая чей-то вес. Точнее, не чей-то, а Люськин. Она гиена… низший эшелон власти их иерархии. Низший, но самый мерзопакостный на весь барак.
– А ну-ка, Янка, поделись, – шепчет, наклоняясь к моему уху. – Кто у тебя будет: пацан или деваха? Чё ты жмёшься, как девственница? Ноги, поди, раздвигала – нормально было, не стеснялась, а тут молчишь рыбонькой.
Лёгкое касание моих волос, вдох и на выдохе:
– Какая красотка… и пахнешь как.
Передёргивает, но на провокацию не поддаюсь.
– Не знаю.
– Да хорош, – ладонь ложится на живот. – Да скажи, чё ты.
– Не знаю. Сказала же. – обрубаю, делая голос громче.
– Тю-ю-ю, ты смотри какая кошечка. Чё ты злая, малыш… – дыхание снова касается уха, но руку она всё-таки убирает. – Это всё, потому что ты одна, да? Так ты не отбивайся. Приходи, у нас теплее.
Молчу. Мне эти игры не интересны и «приходи» не случится! Не в этой жизни.
– Ни писем, ни передачек… совсем одна. – нашёптывает. – Отец ребёнка давно в морге?
Внутри сжимается в комок. Она, сука, бесконечно это делает. Все тут знают какая у меня статья и кого именно я убила. Тут если сразу не скажешь, всё равно узнают через старших, так что…
– Нет у ребёнка отца.
Люська, не отстаёт, ей в кайф дальше жаться и разговор тянуть:
– А за чё села-то? По любви приложила? Или просто башка поехала? Давай, не жмоться, поведай – мы тут за жизнь страдаем, чего уж. Мой меня пиздил дубиной, лежала под кроватью, я его и тюкнула пару раз. Надо было раньше… он всех баб перетрахал, чмо, а меня ревновал так, что прикладывался каждый день… Ты тоже своего поэтому, да?
Мне не интересно сколько и как часто её метелил муж и за что она его в итоге… Третья ходка у бабы, ей может быть тупо нравится такое.
– Люська, вали от неё! Тебе ещё раз объяснить?
Голос Марты прорезает пространство как нож.
– Да ладно тебе, поболтать уже нельзя. Чё ты сразу… – поджав хвост быстро бубнит, а меня по плечу гладит, пока я не веду им, чтобы отвалила быстрее.
Как только уходит – выдыхаю. Тошнит от этой припизднутой дуры. Благодарна Марте, но даже теперь от её защиты не по себе. Потому что Марта – человек Влада, а Влад был другом Гриши.
Грёбаный случай… Мою задницу прикрывают не из жалости и это даже хуже.
Ребёнок снова шевелится, упираясь в рёбра. Это больно, но он внутри и пока мы неразлучны, у меня всё ещё есть шансы, сил нет, но шанс… маленький, совсем крохотный, но есть.