Виктория Королёва – Пепел (страница 4)

– Заседание суда открыто. Протокол ведётся. Прошу подсудимую встать.

Встаю, но колени предательски дрожат. Адвокат что-то торопливо шепчет, но я не различаю слов. Всё звучит, как под водой. Я киваю, лишь чтобы отвязалась. Эту лодку не спасти – и все это знают. Мило, что она там что-то пытается, но по факту я уже на дне. Ни один танкер не вытащит.

Судья находит глазами моё лицо и начинается:

– Савинова Яна Николаевна, вы обвиняетесь в совершении преступления, предусмотренного пунктом «ж» части 2 статьи 105 УК РФ – умышленное причинение смерти Черняеву Григорию Игоревичу, а также по части 2 статьи 167 УК РФ – умышленное уничтожение имущества посредством поджога, с целью скрыть следы преступления.

Да знаю я, что же вы повторяетесь постоянно.

– Вам понятна суть предъявленных обвинений?

Внутри сухо и как-то особенно пусто, но ответить всё равно приходится:

– Да, Ваша честь.

– Вину признаёте полностью?

Признаю ли я вину… да какая нахер разница?

Киваю, но этого мало, он ждёт вслух. Приходится разлепить губы и чётко проговорить:

– Признаю.

На самом деле, скажи я обратное – ничего не случится. Они уже всё прекрасно знают, а что не знают, так написали. Мне дали прочитать… и подписать. Я всё сделала, не оспаривала, просто подписывала, мечтая уйти обратно в призрачную и такую знакомую клетку. Привыкла к ней… даже жаль, что придётся расстаться. Там было максимально предсказуемо, хоть и до жути страшно.

А тем временем судья быстро излагает факты, не добавляя ни капли эмоций:

– В ходе судебного следствия установлено, что в ночь на третье июля текущего года, в доме Черняева, между вами и потерпевшим возник конфликт. На почве внезапно возникших личных неприязненных отношений, в состоянии эмоциональной неустойчивости, вы взяли находившийся в кабинете огнестрельный пистолет и произвели выстрел. В результате Черняев получил несовместимое с жизнью ранение, от которого скончался на месте.

В горле встаёт ком. Я помню крик, срыв, лицо Гриши… Я помню, но не так чётко, как могла бы помнить и это самое пугающее. Мысли рвались в клочья, сердце сбивалось с ритма, а дыхание становилось тяжелым. У меня дрожала рука с пистолетом… пальцы холодными были, почти ледяными, словно не мои совсем.

Судья продолжает:

– В соответствии с материалами дела, после инцидента в помещении возникло возгорание. Согласно заключению экспертизы, причиной возникновения огня стал поджог. Подсудимая подтвердила свою вину, при этом указала на отсутствие у неё чётких воспоминаний о деталях произошедшего.

Снова киваю. Мне больно спорить даже в мыслях. Они всё решили за меня – дядя Гриши, следователь, прокурор. Я подписала бумаги, потому что это был единственный путь дожить до завтрашнего утра. Они знали, что я соглашусь… всё для этого сделали. Да и какая разница: был поджог или нет… Гришу это всё равно не вернёт и браслетов не снимет.

– Медицинская экспертиза установила, что в момент совершения преступления на ваше сознание оказывали влияние лекарственные препараты, – говорит судья, перелистывая страницу, внимательно смотря в мои глаза. – При этом вы утверждаете, что никогда не употребляли никаких веществ, однако в своих показаниях описываете спутанность сознания, резкую слабость и трудности с концентрацией. Эти сведения отражены в материалах дела.

О да, они действительно обнаружили какие-то вещества в крови. Названия сверхсложные – мне их и выговорить-то не под силу. Но я не спорю. Хотя адвокат пыталась подоткнуть следствие к версии, что меня кто-то этим «угостили» против воли. Итог – ничего у неё не вышло. Слишком громкое дело… Любовница убила своего любовника – и не простого мужчину, а Черняева, у которого связи на каждом шагу.

Ну… они бы сожгли меня заживо, если бы могли, но мне… типа повезло.

– Кроме того, экспертиза подтвердила вашу беременность сроком девятнадцать недель, что суд обязан принять во внимание.

Адвокат кидает в мою сторону полный сожаления взгляд, чувствую его кожей, пока глаза неотрывно смотрят на судью.

Я не хочу этого ничего… совсем. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Просто оставьте меня…

Дядюшка Гриши тоже смотрит. Делает это не моргая. Мне не нужно поворачиваться, чтобы видеть, как на его морде расползается усмешка. Грёбаный мудак, ненавижу его.

– Принимая во внимание отсутствие судимости, положительные характеристики, отсутствие отягчающих обстоятельств и беременность, суд считает, что эти обстоятельства не исключают особой общественной опасности совершённого преступления.

Тон становится холоднее, интонация жёстче:

– Судом установлено, что Савинова Яна Николаевна совершила особо тяжкие преступления, предусмотренные пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации, проявив крайнюю степень жестокости и пренебрежения установленным законом порядком. В ходе судебного следствия подсудимая свою вину признала полностью и раскаялась в содеянном. После задержания у Савиновой Яны Николаевны была также выявлена беременность, о которой на момент совершения преступления она не знала. Суд принимает к сведению признание вины и раскаяние, однако, учитывая чрезвычайную общественную опасность совершённых преступлений, их дерзость, а также наступившие тяжкие последствия, считает невозможным признать перечисленные обстоятельства достаточными для назначения более мягкого наказания либо применения отсрочки исполнения приговора.

Судья чеканит, не отрываясь от текста:

Суд исходит из необходимости строгого и реального лишения свободы как эффективной меры восстановления справедливости, защиты общества и предупреждения новых тяжких преступлений. На основании изложенного, суд приговаривает: Признать Савинову Яну Николаевну виновной в совершении преступлений, предусмотренных пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации. Назначить Савиновой Яне Николаевне наказание в виде лишения свободы сроком на четырнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Меру пресечения в виде заключения под стражу до вступления приговора в законную силу оставить без изменения. Пояснения о порядке и сроках обжалования приговора даны.

У меня даже слёз нет… вот такая реакция.

– Судебное заседание объявляется закрытым.

Всё.

Болезненная улыбка прорезает губы. Для общества розоволосая Яна больше не существует. В этот самый момент ребёнок внутри меня начинает пинаться. А на том конце зала Черняев-старший встаёт со своего места, обдавая меня победным взглядом.

Шарпей старый всё ещё меряется письками. Чудак на букву «м».

В уши бьёт ропот, слышны какие-то вопросы, вспышки камер, но моя специализированная охрана выводит в коридор, напрочь игнорируя всё вокруг. И только там я понимаю, что всё то время, пока шла по залу заседаний, даже не дышала. Вдохнула сейчас, вдохнула – и наконец-то осознала, насколько всё плохо.

Даже если я отсижу все четырнадцать лет, даже если мне дадут это сделать… я всё.

***

(несколько месяцев спустя)

Время закостенело, превратилось в отвратительный бег по кругу: подъём – строй – еда – на работу. Беременным вроде меня положено «ослабление», только их забота – показательное фуфло. Да, не гоняют таскать кирпичи и перегружать вагоны. Меня отправляют мыть посуду, складывать бельё, подметать… смотря что достается, потому что таких как я тоже хватает. Кто из расчёта залетел, кто случайно, но нас приличное количество. У меня восьмой месяц и если честно, мне тяжело даже двигаться, не то чтобы усиленно работать.

А ещё, чем больше я анализирую своё место нахождение здесь, тем больше прихожу к выводу: не живу – разлагаюсь. Тут бесполезно брыкаться, даже когда они лезут потрогать или рассказать свою историю беременности…

Мне откровенно чихать, что у них там всех было! С какими бы намерениями это не было бы сказано! Насрать мне! Они мне все чужие бабы и, пожалуй, слушать их самая невыносимая каторга из всех, что тут есть…

Моя койка – у окна, если это можно так назвать. Окно забито решёткой, стекло вечно заляпано, как бы нас всех не гоняли. Впрочем, за окном можно разглядеть сугробы и ещё одну бетонную стену, так себе вид, но выбора тоже нет. Вся комната – не комната даже, а барак, отряд, как не назови – одно говнище. Кровати – рядами, спим как шпроты, под жёстким взглядом надзирательниц, которые давно уже перестали быть женщинами. Душ вопреки слухам есть – раз в неделю, если вообще повезёт. Иногда бросают мыло, иногда полотенце – чаще просто, где придётся это делаешь. Хотя мне можно до трёх раз в неделю, но попробуй, добейся этого…

Держусь одна, почти никого к себе не подпускаю. Ни с кем плотно не якшаюсь – так спокойней. Нужно как-то обжиться, но я живу на пороховой бочке, которая с минуты на минуту рванёт. Какой тут налаженный быт… Внутри всё понимаю, но принять – не могу, как ни старайся. Иногда вспоминаю мать, свою подушку, да даже ор её по утрам. Мама… она у меня одна осталась, но как выяснилось и ей плевать с высокого пригорка на свою дочь. После оглашения приговора от неё не было и весточки. Вычеркнула меня… Вся любовь – дурацкая сказка, что ты сочиняешь сама, чтобы мозги не расплавились или слушаешь другие сказочки… тут любят нагромоздить историй по вечерам от скуки. Такая вот сказочка.