Виктория Карпио - Корренте – Имя взамен (страница 1)
Виктория Карпио - Корренте
Имя взамен
Глава
Оглавление
ГЛАВА 1. Римская империя. I век н.э.
ГЛАВА 2. Римская империя. I век н.э. Первая сделка
ГЛАВА 3. Вне времени. Правила
ГЛАВА 4. Прага, 1930-е. Дождливый город. Встреча
ГЛАВА 5. Новая Испания. Конкиста. Джунгли, 1541
ГЛАВА 6. Новый Орлеан. Золотой век джаза, 1920-е
ГЛАВА 7. Небольшой город на севере Индии, 1990-е
ГЛАВА 8. Александрия. Египет Птолемеев, II век до н.э.
ГЛАВА 9. Прага, Рождество, 1930-е. Новая встреча
ГЛАВА 10. Заснеженный монастырь. Япония, XIII век
ГЛАВА 11. Венеция. XVIII век
ГЛАВА 12. Париж. Утро, 1980-е
ГЛАВА 13. Париж. Вечер, 1980-е
ГЛАВА 14. Прованс. Арль, лето 1888
ГЛАВА 15. Фландрия. Брюгге, год Господень 1302
ГЛАВА 16. Три города. Один вопрос.
ГЛАВА 17. Прага. Июльская жара, 1930-е
ГЛАВА 18. Петербург. Начало 2000-х.
ГЛАВА 19. Прага. Прошлое. 1930-е.
ГЛАВА 20. Прага. Дом на Краковской. Сделка.
ГЛАВА 21. Санкт-Петербург. Начало 2000х. Витрина.
ГЛАВА 1. Римская империя. I век н.э.
Я никогда не открываю глаза сразу. Это моя маленькая игра. Единственное, что здесь похоже на мой собственный выбор.
Первые минуты я всегда сижу неподвижно и прислушиваюсь. Глубоко вдыхаю. Пытаюсь поймать первые впечатления, они самые правдивые. В те минуты мои чувства работают на полную. Слух, осязание, обоняние… Но не зрение.
Сегодня… Я слышу гул. Он плотный, неразборчивый, усиливающийся и резко стихающий, как волны океана, как будто много голосов говорят одновременно. Я слышу звук деревянных колес, бьющих по каменной дороге. Я чувствую тепло на коже. Прямое, тяжелое, даже агрессивное. Солнце. Я непроизвольно тяну к нему лицо, как ищущий тепла кот, упираясь ладонями во что-то теплое и шершавое. Солнце отражается от камня мостовой и красным жаром проступает сквозь веки. Сухая и мягкая пыль оседает на лице, липнет к губам, стягивает кожу, щекочет ноздри.
Я чувствую запах. Навоз, свежий и теплый. А потом вторгается запах влажного и густого ила, нагретого солнцем. Я вдыхаю еще глубже и чувствую аромат горячего хлеба откуда-то сбоку, он резкий, свежий, и почти сразу же его обгоняет кислый, стоячий и довольно привычный запах отходов.
Где-то совсем рядом жужжит муха. Я слышу, как она садится, снова взлетает, возвращается, перелетает от одного уха к другому. Я раздраженно дергаю плечами. Назойливая.
Ну вот, этого достаточно. Я открываю глаза.
Передо мной, буквально в нескольких метрах, стоит человек в неком подобии тоги. Светлая и плотная ткань, в пятнах по подолу, она плохо слушается тела и все время сползает с плеча. Он придерживает ее локтем, резко и нетерпеливо, как будто она ему мешает. На его ногах сандалии, их кожа потемнела от пыли и пота, ремни врезаются в щиколотки, оставляя следы. Ступни грязные, ногти коротко срезаны, кожа загорелая и морщинистая.
Он резко и нескладно размахивает руками, словно пытается отогнать невидимых насекомых, и при этом не отрывает взгляда от собственных ног. Голос у него резкий, с неприятным повизгиванием: будто осколком стекла скребут по краю тарелки. Слова вылетают торопливо, комкаются, налезают друг на друга; он то и дело сбивается, спотыкается на полуслове, и в какой-то момент становится ясно: он даже не ждет, что его услышат. Он просто изливает эту колючую, лихорадочную речь себе под ноги. Периодически он шлепает себя по голове, на которой чудом остались редкие кудрявые волосы, когда-то явно иссиня черные и блестящие, а сейчас - седые и редкие.
Вокруг снуют люди. Они проходят мимо, почти задевая старика плечами. Кто-то несет тяжелый мешок с фруктами, прижатый к бедру, и свободной рукой придерживает товар, чтобы тот не рассыпался по дороге. Кто-то ведет осла, дергая за веревку. Осел упирается, фыркает, оставляя на камнях темные влажные следы. Его явно забавляет эта ситуация. Я мог бы поклясться, что он улыбается. Под его копытами ил, навоз, вода, остатки фруктов, все перемешано и вдавлено в трещины мостовой.
Рядом, почти вплотную, проходит женщина. Волосы у нее гладко убраны и стянуты так туго, что каждая прядь лежит на своем месте, подчиняясь строгому, давно заведенному порядку; никаких украшений, ни одной побрякушки - ни колец, ни сережек, ни даже самого дешевого браслета, будто она давно отказала себе в этом маленьком женском капризе. Возраст ее трудно угадать с первого взгляда: лицо хранит следы и утомления, и каких-то долгих темных ночей, и, возможно, привычки много и молча работать. Она не смотрит по сторонам, но щурится от яркого солнца, и эта легкая гримаса делает ее лицо почти беззащитным, хотя взгляд продолжает упрямо смотреть вперед. Подол ее длинной, скучной одежды задевает самую кромку лужи, ткань мгновенно темнеет от влаги, набухает и тянет вниз, но она не останавливается, даже не замедляет шаг, словно мокрый подол - такая же мелочь, как и все прочие неудобства, к которым она уже давно притерпелась.
Следом бегут дети. Один спотыкается, падает на колени, но сразу же поднимается, скуксив лицо. Пыль прилипает к его коже, он вытирает лицо тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щекам, и снова бежит. Ему нельзя отставать, потеряться в такой суматохе ребенку - гиблое дело.
Город шумит ровно и непрерывно. Не как единый звук, а как множество слоев, наложенных друг на друга. Крики. Шаги. Металл и дерево. Животные. Голоса. Назойливые мухи. Все движется, и никому нет дела до того, кто кричит в грязных сандалях, глядя себе под ноги.
Я люблю сидеть и смотреть. Это пока единственное, что не требует моего участия. Я могу быть частью толпы, частью этого шума и потока жизни, при этом оставаясь в стороне.
Я устраиваюсь поудобнее на полуразрушенной каменной стене, которая когда-то была величественной частью города, а сейчас представляет собой жалкую горстку развалившихся камней, на которые давно заявили свои права плющ и мелкие насекомые. Я опираюсь руками о горячие камни и продолжаю наблюдать, слегка вертя головой.
Место меняется каждый раз. Тело тоже. Иногда я выше, иногда ниже, иногда кожа чувствительнее, иногда грубее. Волосы длинные, а иногда отсутствуют и вовсе. Но в пределах одного времени и места я всегда остаюсь в одном теле, это дарит мне ощущение хоть какого-то постоянства. Чаще всего люди вокруг не обращают на меня внимания. Они всегда заняты собой и своими делами, и это единственное, что неизменно в моем существовании.
Я не знаю, сколько это длится. Мои дни не складываются в годы, они просто повторяются. Каждое утро новое, и каждое утро - то же самое.
Я не помню, кем был. Мне не оставили этой информации. Но она и не нужна для того, что я делаю.
ГЛАВА 2. Римская империя. I век н.э. Первая сделка
Я продолжаю сидеть и наблюдать за жизнью города. И жду. Я знаю, чего ждать, но не знаю, когда.
Неожиданно на меня падает тень. Кто-то подходит очень медленно, сбоку, опасаясь меня как дикого зверя. Я слышу его, слышу шорох ткани, скрип сандалей, неуверенные шаги и кряхтение, когда он наступает на камни. Он долго не решается подойти вплотную. Мнется. Я не шевелюсь. Может, он передумает?..
Он появляется в моем поле зрения не сразу. Немного топчется, потом садится рядом и пытается заглянуть мне в глаза. Слишком близко.
Я чувствую запах сыра еще до того, как он открывает рот. Острый, соленый, намертво въевшийся в ткань одежды и в кожу. К нему примешан пот и что-то кислое и старое, давно не выветривавшееся.
- Вы здесь… Вы ведь здесь каждый день, да? - начинает он и тут же замолкает, испугавшись собственных слов.
Я не отвечаю. Мужчина кивает, будто именно этого и ожидал.
- Мне сказали, если кто и может понять, так это вы. Я не сразу решился, если честно. Я человек простой, обычный, да, мне всякое в голову не лезет, но тут… - он шумно вздыхает, с присвистом. - Тут уж куда деваться.
Он теребит свою одежду, дергая край ткани, будто она ему жмет. Ткань старая, местами залоснившаяся, на коленях - желтые пятна. Колени у него костлявые, выступающие, кожа темная и пересохшая, давно не знавшая воды.
Он наклоняется вперед, затем снова откидывается, не находя удобного положения. Опять пытается заглянуть мне в лицо, ища моего разрешения продолжать.
- Вы, наверное, не поймете, - говорит он и тут же осекается. - О нет… вы как раз поймете. Вам ведь все рассказывают, да?
Он все еще не оставляет попыток поймать мой взгляд. Я не отворачиваюсь. Он смотрит слишком внимательно, выискивая знак на моем лице: одобрение, осуждение, хоть что-нибудь. Глаза у него бегают. Один зуб торчит вперед, чуть перекрывая губу. Когда-то, вероятно, он был белым, теперь же - желтоватый, с темной кромкой у самой десны. Волосы кудрявые, редеющие, с проседью, липнут к вискам от пота.
Некоторое время мы сидим в тишине. Я не вижу причин нарушать ее: его исповедь еще не закончена. Я знаю, что он давно все для себя решил. От моих слов толку не будет. А пока своим молчанием я позволяю ему говорить дальше.
- А я ведь… не плохой человек, - говорит он вдруг. - Как все. Работаю. Ну… дом держу. Скотину какую. Ничего такого. Обычный я. Жена вот есть…
Он машет рукой, задевая меня локтем, и тут же суетливо извиняется. Снова тянет одежду, сминая ткань в кулаке, и начинает нервно болтать ногами.
- Она все время рядом, - продолжает он наконец, понизив голос, будто нас могут подслушать. - Все время. Говорит, говорит, говорит. Спрашивает, куда я иду, когда вернусь, почему так поздно, подать ли воды, голоден ли, как дела на рынке…