Виктория Карпио - Корренте – Имя взамен (страница 4)
Но чем дальше, тем прихотливее становится голод. Кто-то из них умоляет о тишине, чтобы наконец-то заткнулся этот вечный шум в голове, а кто-то, наоборот, молит о любви, горькой и всепоглощающей, как степной пожар. Одни просят выжить, просто дотянуть до утра, не сломавшись. Другие просят выиграть, достать тот самый приз, растолкав локтями всех. Третьи просят узнать, заглянуть за горизонт, понять главный секрет, от которого щемит в груди.
И они плачут, и умоляют, и оправдываются, строят длинные, путаные речи, врут себе и другим, торгуются со своей судьбой, требуют, сжимают кулаки, падают на колени. Но во всем этом шуме, во всей этой толкотне желаний есть одна нить, одна неизменная мольба. Одно короткое, выдохнутое сквозь зубы "только…". Только чтобы в конце списка, в последней строчке этого страшного договора, оказалось не их имя. Лишь бы чаша обошла их плечи. Лишь бы платил кто-то другой.
Они почти никогда не спрашивают, кто я. Если они здесь, этот вопрос уже не имеет значения.
Иногда они задерживаются дольше обычного. Сидят молча, надеясь, что время само сделает выбор за них. Я вижу, как они уже готовы встать: их пальцы разжимаются, плечи чуть подаются вперед. В этот момент все еще можно уйти. Не потому, что они передумали, а потому что вдруг стало не по себе - тело резко бросает в дрожь, к горлу подступает ком. Оно первым подает знак: так нельзя, остановись, уходи. Тело реагирует раньше мыслей. Но страх редко кого останавливает надолго.
И я слушаю. И каждый раз, когда они садятся напротив, в груди что-то вздрагивает, как тонкая нервная струна. Я знаю, чем все закончится. И все же наивно продолжаю ждать иного исхода. Зачем - я не знаю. Не помню. Но давление в груди со временем становится слабее.
Иногда мне удается что-то вспомнить: мгновение из прошлой жизни, крупицу, песчинку. Этого хватает. Я жадно цепляюсь за эти обрывки памяти, баюкаю их, как в старых сказках мать-медведица качает своего медвежонка.
Порой за сделку мне оставляют больше, чем обычно. Обрывок утра. Чужую ладонь на моей шее. Смех, который я когда-то знал. Вкус терпкого дешевого вина на языке. Я нежно храню эти воспоминания, словно они могут рассыпаться от неосторожного прикосновения. После них мне становится тяжелее дышать, и утро больше не приносит прежней ясности. Но я принимаю это как плату. Другой мне все равно не дают.
А потом Просящие уходят. А я остаюсь. И каждое новое утро начинается одинаково.
ГЛАВА 4. Прага, 1930-е. Дождливый город. Встреча
Я открываю глаза не потому, что проснулся. Просто дождь наконец находит щель между воротником и кожей, холодная капля скользит внутрь и грубо вытаскивает меня из забытья.
День уже в разгаре.
Совсем недавно мое лицо обжигало тяжелое, навязчивое, римское солнце. Оно липло к коже, забивалось в складки одежды, делало любое мое движение ленивым и медлительным. Сегодня все иначе. Влага, серость, прохлада. Камень под ногами темный и скользкий, и мои аккуратные, не предназначенные для такой погоды туфли то и дело предательски уезжают в сторону, и я машинально ускоряюсь, стараясь обходить лужи и выбоины в брусчатке.
Под первым попавшимся навесом я останавливаюсь, стряхиваю воду с плеч и волос и позволяю себе просто стоять, осматривая улицу.
Просящий приходил утром. Старик, лет семидесяти, с кожей, истонченной болезнью и годами тяжелой работы. Он говорил много и торопливо, опасаясь, что его время оборвется прямо посреди монолога. Он просил не жизни, а ее продления. Еще пару лет, может, года три. "Мне нужно закончить дела", - сказал он, и я не стал уточнять, какие именно.
Я вспоминаю, где он меня нашел.
Это было на старом еврейском кладбище, среди могильных плит, поставленных слишком близко друг к другу, как будто даже после смерти людям не хватило пространства. Плиты накренились, навалились одна на другую, и годы на них сливались с именами.
Я стоял между надгробиями, читал надписи без намерения их запомнить, и думал о том, что именно здесь время ощущается особенно отчетливо.
Он подошел не со стороны входа и не по дорожке. Не окликнул и не выдал себя звуком. Просто оказался рядом, будто прятался между плитами, поджидая меня, и сразу быстро и сбивчиво заговорил, боясь окружающей нас тишины.
Цена была названа мной тихо, буднично, почти равнодушно, как называют сумму в бакалейной лавке. Он даже не поднял глаз от трости. Только поправил перчатку и кивнул. Согласие было дано почти сразу - прежде, чем имя успевает остыть в воздухе. А на кону - его новоиспеченная невестка. Молодая, смешливая, вся из звонкого смеха и быстрых жестов, такая живая, что больно смотреть. Хохотушка, которая еще вчера заливалась за обедом, запрокинув голову, и плевала на приличия. Которая хочет стать ученым и представляет себе белые халаты, колбы с шипящими жидкостями, долгие ночи над тетрадями с формулами. Которая клянется изменить весь мир, перекроить его на свой лад, починить все, что сломано, вылечить все, что болит.
Она не знает. Сидит где-то там, в светлой комнате, строит планы на завтрашний день, щурится от солнца и, может быть, напевает что-то себе под нос. А цена уже названа.
Он не спросил, как именно это произойдет. Не попросил времени подумать, не предлагал оплатить чем-то иным. Он просто кивнул - коротко, по-деловому, словно привык расплачиваться чужими судьбами. Болезнь медленно отбирала у него тело, и он предпочел, чтобы кто-то другой заплатил быстрее. И теперь этот звонкий, неосторожный смех оборвется - вот она, плата. Без сдачи.
Неприятный человек.
Я выхожу из-под навеса и снова попадаю под дождь. Он мелкий и настойчивый, смывает очертания города, превращая улицы в серое пятно без четких границ. Влага постепенно добирается до носков, и я с раздражением думаю, что вчерашняя пыль и втоптанные в камень овощные очистки были бы сейчас куда предпочтительнее.
Где-то рядом хлопает дверь. Слышны шаги, чьи-то голоса, хриплый смех, чересчур громкий для такого дня. Из открытого окна доносится хрип радио с последними новостями, голос диктора тонет в шелесте дождя. Запах кофе и мокрой бумаги доносится откуда-то сверху. Я глубоко вдыхаю. Этот аромат подходит городу как никакой другой.
Я нахожу сухую скамейку под навесом книжной лавки и сажусь. С вывески, на которой нарисован силуэт льва, неистово капает. Я рассеянно смотрю на витиевато выведенное название
На мгновение мне кажется, что это место отлично подходит для того, чтобы задержаться здесь еще немного.
Затем я слышу быстрые шаги и шуршание зонта. Девушка появляется неожиданно, почти вбегает под навес, спасаясь от дождя. Вода стекает с ее шляпки и края ее зонта тяжелыми каплями, и несколько из них попадают ей на лицо. Она раздраженно стряхивает их, слишком поспешно складывает зонт и только потом замечает, что здесь уже кто-то есть.
Извиняться она не спешит. Просто кивает - коротко, как человеку, который случайно оказался рядом, и садится на край скамейки, оставляя между нами ровно столько пространства, сколько позволяет вежливость.
Запах достигает меня не сразу. Сухой и старый табак, въевшийся в ткань ее плотного черного пальто. А под ним - сирень. Не сладкая и не кричащая. Та, что пахнет холодной землей и первыми теплыми днями.
У меня дрожат колени. Мелко и явно не от холода, мое тело реагирует раньше мыслей, и от этого становится неловко. Я напрягаю ноги, упираясь подошвами в мокрую плитку, отчаянно проверяя, на месте ли я. Все оказывается на месте: скамейка, навес, дождь, город.
Она тем временем морщится, разглядывая книгу, которую достала из промокшей сумочки.
- Черт, - тихо говорит она себе под нос. - Я так и знала.
Она осторожно пролистывает книгу, будто надеется, что вода передумает портить хрупкие страницы. Пальцы у нее тонкие, с коротко остриженными ногтями. Она переворачивает страницу, потом еще одну, и наконец закрывает книгу с легким вздохом.
Я исподлобья, с хорошо прикрытым любопытством смотрю на незнакомку. Она пришла просить?.. Но нет, она просто сидит, перелистывает намокшие страницы, хмурится. Не похоже. Я оглядываю ее еще раз. На ней черное шерстяное пальто с широкими плечами, такие сейчас носит половина Праги. Из-под пальто виднеется кремовая блуза и узкая плиссированная юбка. На голове - маленькая круглая шляпка-таблетка, сдвинутая набок, из-под которой выбиваются мокрые пряди.
- Ноябрь, - произносит девушка, словно это все объясняет.
Я не сразу понимаю, чтó могу ответить. Обычно я молчу, от меня никогда не требуется присутствия в разговоре. Но сейчас молчание вдруг кажется неправильным.
- В этот день ноябрь особенно упрямый, - говорю я наконец. Мой голос звучит спокойно, но я явственно слышу в нем что-то лишнее.
Она улыбается уголком губ. Стряхивает оставшиеся капли со своих плеч и посильней запахивает пальто. Черная ткань тяжелая, промокшая, и от этого запах табака и сирени становится сильнее.
- Вы тут тоже тянете время? - спрашивает она, не глядя на меня. - Или у вас просто нет зонта?
- Нет зонта, - эхом повторяю я. - А еще, иногда можно просто посидеть и послушать дождь.