Виктория Карпио - Корренте – Имя взамен (страница 3)

Он говорит, говорит, говорит, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он замолчал. Чтобы я снова услышал город вокруг, а не его голос. Эта мысль пугает меня больше, чем его просьба, и я поспешно отмахиваюсь от нее.

Он поднимает глаза.

- А если я соглашусь - это случится сразу?

- Как только вы будете готовы завершить сделку.

- А если я не буду готов?

- Тогда ничего не изменится.

Он долго сидит молча, так долго, что тишина между нами становится почти осязаемой, тягучей, как смола. Ни один мускул не дрожит на его лице, ни один жест не выдает того, что происходит внутри. А потом он кивает. Медленно. Один раз, словно поднимает со дна что-то непомерно тяжелое.

Я вновь ничего не говорю, и устремляю взгляд на другую сторону улицы. Рядом раздается шорох тканей и кряхтение, пока он спрыгивает с камней стены. Он уходит быстро, не оглядываясь. Улыбается ли он? Или находится в ужасе от того, что только что попросил? Может, в его лице уже поселился тот глухой, животный страх, который приходит не сразу, а догоняет позже, в тишине собственного дома. Я в последний раз смотрю ему вслед. Он стремительно идет вниз по мощеной улице, глядя себе под ноги, как будто боится споткнуться о принятое решение.

Я остаюсь.

Солнце медленно смещается, и тени вытягиваются, становятся длиннее и ленивее. Они ползут вверх по стене, огибая мох и плющ, заползают в трещины камня, осторожно проверяя их на глубину. Камень подо мной остывает не сразу. Я чувствую его тепло еще долго, даже тогда, когда свет начинает неторопливо гаснуть, уступая место сумеркам и первым звездам.

Один за другим зажигаются факелы. Их пламя дрожит, будто колеблется в сомнении, и лениво освещает улицу, которая кипела жизнью каких-то несколько часов назад. Запахи меняются: дневная пыль уступает место дыму, жареному мясу, пролитому вину, человеческому поту.

Я сижу и жду.

Это всегда занимает время. Не потому, что решение требует подготовки. А потому, что человек почти всегда дарит себе последнюю отсрочку - короткую, но достаточную, чтобы потом сказать: я не знал, я не успел, я не хотел.

И вот шум на улице меняется. Он не стихает, о нет. Он становится гуще и тише, как если бы город втянул воздух своими огромными легкими и задержал дыхание. Разговоры сбиваются, шаги становятся осторожнее, смех звучит реже и глуше.

Я вижу их не сразу.

Двое мужчин идут медленно, сдержанно, стараясь не задеть прохожих. Между ними - носилки. На них что-то накрыто светлой тканью, запыленной по краям. Ткань слегка колышется от каждого шага. Следом идут несколько человек с фонарями, свет выхватывает из темноты их напряженные усталые лица и глаза, отведенные в сторону.

Я приглядываюсь и замечаю троих женщин с распущенными волосами. Они идут чуть поодаль. Лица их блестят от слез, но они не рыдают - будто слезы уже кончились, оставив после себя только скорбь.

Я снова смотрю на носилки.

С одного края покрывала свисает рука. Женская. Пальцы расслаблены, ладонь обращена внутрь. На безымянном пальце - кольцо.

Рубин ловит последний свет. Он кажется темным, почти черным на закате, словно впитал в себя все дневное тепло и не желает его отдавать.

Я узнаю его сразу и с громким, непроизвольным выдохом зажмуриваюсь.

Выбор сделан. Он всегда совершается не словами. А тем, что человек давно его сделал где-то в глубине себя. Остается только прийти ко мне и кивнуть.

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается, перекрывая воздух. Это не первый раз. Но каждый раз - как первый.

Я, не моргая, смотрю на трещину в камне под ногами. Она уходит вглубь, неровная, с тонкими ответвлениями, будто кто-то когда-то пытался расколоть камень и не довел дело до конца. Камни подо мной все еще горячие. Я ощущаю это слишком отчетливо, хотя солнце почти скрылось, а воздух стал прозрачным и колючим.

Рядом раздается громкий смех. Трое мужчин потертого вида вываливаются из двери ближайшего увеселительного заведения, толкаясь и споря о чем-то пустяковом. Женщина визгливо обругивает их из окна, размахивая тряпкой и тряся кулаком. Один из мужчин насмешливо кланяется ей, другой отвечает непристойным жестом.

Мир не просто остался равнодушен - он не заметил.

Однако узел в груди понемногу ослабевает, и время на мгновение перестает сдавливать ребра. Это происходит не каждый раз. И я никогда не знаю, почему именно сегодня. Быть может, город взял часть тяжести на себя. Быть может, эта ночь оказалась милосерднее.

Я сижу до тех пор, пока солнце не касается края крыш в последний раз. Пока свет не становится мягким и обманчиво спокойным. Пока вечер окончательно не принимает на себя все, что случилось днем.

Потом я снова закрываю глаза.

ГЛАВА 3. Вне времени. Правила

Они приходят по одному.

Иногда начинают говорить сразу, даже не присев, судорожно перебирая пальцами кольца и сминая манжеты рукавов. Иногда долго стоят рядом, будто примеряясь к месту и решая, стоит ли начинать со мной разговор или будет безопаснее забыть эту затею навсегда. Их сомнения длятся по-разному: иногда всего несколько секунд, иногда - несколько часов. Но решение они принимают всегда и, почти не глядя, садятся напротив. Это не условие, просто так им удобнее. Удобнее делать вид, будто они беседуют с давним знакомым, а не заключают сделку ценой чьей-то жизни.

Они называют себя по-разному, но чаще всего предпочитают оставаться безымянными, надеясь, что отсутствие имени способно снять с них часть ответственности. Мое имя при этом не звучит никогда. Я мог бы сказать, что это тоже их выбор - сохранить инкогнито и попытаться забыть о сделке, как о дурном сне. Но это было бы не совсем правдой. Это и мое желание. Имя - страшное оружие.

Я называю их Просящими - ироничное, почти жестокое прозвище, которое прилипло к ним неизвестно когда. Но в том-то и дело, что они не просят. Они никогда не протягивают руку, не заглядывают в глаза с немым молением, не шепчут жалких, надтреснутых слов. Им не нужны уговоры - ни мягкие, ни грубые, ни льстивые, ни умоляющие. Уговоры для них - пустой звук.

Им нужно другое. Им нужно знать цену. Цифру, как они думают, плату, тяжесть, которую придется взвалить на себя или переложить на чужие плечи.

А плата есть всегда.

Они находят меня сами. Я не знаю как. Знаю лишь одно: случайных среди них не бывает. Никогда. Ко мне не приходят те, кто сомневается. Не приходят те, кто надеется. И уж точно не приходят светлые сердца, ищущие справедливости в этом мире. Напротив меня садятся те, кто согласился с ценой задолго до того, как их глаза заметили мой силуэт. Их решение созревало в бессонных ночах, под шорох сов, под бледные полосы лунного света, которые ползли по половицам. Им трудно в этом признаться. Но я-то знаю.

Я не делаю первого шага. Не зову, не обещаю, не убеждаю. Моя роль скромнее: я слушаю. Слушаю их голоса, их молчание, их мольбы. Не перебивая и не советуя. А когда они выговорятся, я называю цену. Ни больше, ни меньше.

Они говорят по-разному: долго или коротко, сбивчиво или почти спокойно, бормочут, ругаются, оправдываются шепотом. Но это не имеет значения. Их слова разные, как и языки, акценты, голоса, а суть остается неизменной. Каждый из них хочет, чтобы мир стал удобнее, безопаснее и проще. Но всегда за счет кого-то другого.

И я называю цену. Цена всегда одна. Но каждый раз они думают, что смогут заплатить чем-то иным. Я говорю о последствиях прямо и честно, мне не нужно скрывать, обманывать их или искушать. Выбор неизменно остается за Просящими.

А после… после этого они начинают торговаться. Всегда.

Я узнаю этот момент безошибочно. Он выглядит одинаково в любой эпохе. Просящие перестают смотреть на меня и начинают смотреть внутрь себя. Они теребят волосы, грызут ногти, нервно трясут ногой. Жесты меняются, века проходят, а тело выдает их одинаково. Иногда они уходят, и тогда ничего не происходит. Но чаще остаются. И тогда узел в груди ослабевает еще немного.

Мы больше никогда не встречаемся с Просящими. У них есть только один шанс. Сделку невозможно отменить, как только дано согласие. Невозможно вернуть человека к жизни, невозможно обратить вред, нанесенный здоровью. Я вижу лишь следствие выбора. Мне этого достаточно. Я… не хочу знать.

Их одежда меняется. Грубая шерсть, пропитанная дымом. Тонкий лен, натянутый на худые плечи. Кожа и металл, тяжелые плащи. Шелка и драгоценности. Мокрая ткань, пахнущая лекарствами. Костюмы, слишком тесные в груди. Пальто, застегнутые до горла. Потертые джинсы и короткие топы.

Руки Просящих всегда заняты монетами, перчатками, четками, документами, стаканами. И все же они снова и снова сжимают пальцы до побелевших костяшек и царапин. Они обгрызают кожу на пальцах, царапают ногтями ладони, соскребают остатки лака с потертой поверхности деревянного стола, возвращаясь к этому движению всякий раз, когда понимают, что их исповедь заходит слишком далеко.

Нужда человека меняется вместе с веками, как вода меняет русло. Сначала это просто еда: кусок хлеба, горсть каши, что-то теплое в пустом желудке. Потом - безопасность: стены, за которыми не достанет копье, и сон без страха, что утро может не наступить. А после - имя, чтобы тебя помнили, и богатство, чтобы это имя это не стерли чужие подошвы.