Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 9)
Но теперь, слушая ее сладкий рассказ про разрезанные учебники и украденные выходные в Риме, этот мимолетный комфорт сменился знакомой, едкой горечью. Он чувствовал себя дураком. Какая связь? Какое общее? Ее мир был выстроен из другого материала: безупречных костюмов, библиотечных раритетов, вилл в Тоскане и романтических жестов, доступных только таким, как Дерек — с их деньгами, связями и врожденным умением все делать «правильно». Ее восхищение его музыкой вдруг показалось Ди случайной вспышкой, минутным любопытством к экзотическому животному в зоопарке. А ее настоящая жизнь, ее настоящая любовь — вот она, сидит рядом, идеально причесанная, с жемчужной булавкой на лацкане. Их история была как глянцевая открытка — красивая, предсказуемая, выверенная до мелочей. Совсем не та оголенная правда, что вырвалась из-под его пальцев у рояля.
Почему-то стало трудно дышать. В горле стоял ком — не столько от зависти, сколько от внезапного, унизительного осознания пропасти. Почему у него никогда не было таких дурацких, слащавых, но таких… легких моментов? Почему в его жизни были только пьяные оргии в грязных подвалах да одинокие ночи в съемных квартирах с прогнившими полами? Почему он не мог быть тем, кто вызывает такие чистые, светлые эмоции у кого-то другого?
Хотя был. Все это было. Один раз. Школа, рыжие волосы, запах сандала и смех, от которого хотелось жить. Но он запретил себе об этом думать — слишком давно, слишком больно. Те воспоминания были заперты в той части души, которую он заколотил досками еще в семнадцать, когда все рухнуло. Лучше считать, что ничего не было. Легче.
Потому что такая вспышка света обошлась ему слишком дорого. И после этого стало еще темнее.
Дерек, до этого такой невозмутимый, вдруг покраснел до корней волос. Он сделал вид, что поправляет манжету, но Ди знал этот жест — брат так всегда делал, когда смущался в детстве.
— Зато ты сдала экзамены на «отлично», — пробормотал Дерек, избегая взглядов. — И… запомнила фразу «l’amore vince tutto».
Розмари застыла на мгновение, ее губы дрогнули в подобии улыбки.
— Любовь побеждает все, — повторила она на безупречном итальянском, но в ее голосе не было убежденности, только горькая ирония. Глаза скользнули к Дереку, и в них мелькнуло что-то неуловимое — не страх, но скорее… осторожность, будто за красивой фразой пряталась какая-то старая, невысказанная боль.
Ди, привыкший ловить фальшь в голосах (сколько раз ему врали пациенты, что «все в порядке», пока их кишки вываливались на пол?), почувствовал.
Она не верит в свои слова.
Ее пальцы слегка дрожали, когда она поправляла браслет.
Ее взгляд на секунду убежал в сторону — будто искал выход.
И самое главное — она не смотрела на Дерека, когда говорила это.
Дерек, напротив, обычно каменный, неожиданно просиял. Всего на секунду — но Ди успел уловить это. Брат прикрыл рот рукой, будто пряча улыбку, и Ди вдруг вспомнил, как в детстве они тайком ели вишневое варенье на кухне. Такого Дерека он не видел лет двадцать.
Ди вдруг почувствовал знакомое жжение в груди. Он верил в любовь — ту, что сжигает дотла, ту, ради которой стоит терять голову. Он знал, что такая любовь существует. Но для таких, как он, она всегда оказывалась билетом в один конец.
Любовь всегда была для таких как Дерек — чистых, правильных, с их виллами в Тоскане и кьянти — да, пожалуйста. А ему, Ди, с его грязными волосами, шрамами от игл и вонючей косухой — разве что пьяный секс в подворотне да пустые обещания фанаток, которые к утру все равно исчезнут.
Он резко сбросил руку Кайры.
— Любовь не побеждает, — неожиданно для себя сказал он, глядя куда-то поверх бокала. — Она просто… есть. Как пожар. Можно сгореть. Можно пытаться тушить. Но когда пламя рядом — ты хотя бы понимаешь, что живешь.
Тишина повисла в воздухе, густая, как дым после выстрела.
Мать замерла, ее пальцы сжали край скатерти, а дыхание застряло в горле коротким, обрывистым движением. В ее глазах мелькнуло что-то далекое — не то воспоминание, не то тень сожаления. Она не смотрела на Ди, а куда-то сквозь него, будто видя не его, а кого-то другого. Возможно, того самого музыканта, который когда-то подарил ей мечты, а затем исчез, оставив лишь сына с его проклятыми темными волосами.
Отчим фыркнул, поправляя галстук. Его взгляд был холодным, расчетливым.
— Любовь — это роскошь для тех, кому нечего терять, Дэниэл. Или иллюзия для дураков. Ответственность — вот что скрепляет мир. Та самая, что заставляет надевать галстук и выполнять обязательства. Все остальное — хаос, в котором ты, как я вижу, решил утонуть.
Бабушка Глэдис буркнула что-то под нос, но пока сдерживалась — лишь ее жемчужное ожерелье дрожало от негодования.
— В наше время любовь была делом чести, а не каким-то… пламенем, — процедила она, бросая на Ди взгляд, полный осуждения.
Тетя Мэдди тут же подхватила:
— Совершенно верно! Нынешняя молодежь только и знает, что страдать да драмы устраивать. А потом удивляются, почему браки распадаются!
Кузина Шарлотта, юная и романтичная, застенчиво улыбнулась:
— Но разве любовь не должна быть… яркой? Как в книгах?
Тетя Мэдди тут же нахмурилась и резко одернула ее:
— Закрой рот, девочка. Ты еще ничего не понимаешь.
Дерек не спускал глаз с Розмари. Взгляд — не привычно-холодный, не тот, каким он смотрел на деловые бумаги или семейные портреты. В его глазах было что-то почти… человеческое.
«Черт, он действительно любит ее.»
Не так, как в дурацких романтических комедиях, не так, как в рекламе дорогих духов. А по-своему — жестко, почти собственнически, но при этом…
Дерек незаметно поправил ее бокал, отодвинув его подальше от края стола.
«Чтобы не разбила».
Потом его пальцы скользнули по ее запястью — на долю секунды, будто проверяя пульс.
«Чтобы убедиться, что она здесь. Что она его».
Ди фыркнул про себя.
«Даже в любви он контролирует все. Как будто боится, что она рассыплется, если выпустит из рук».
Но это все равно была любовь. Пусть и такая — странная, сжатая в кулак, как бизнес-контракт.
— Любовь… бывает разной, — наконец сказала Розмари, и ее голос звучал слишком гладко, будто заученная фраза из светского журнала.
Но Ди уловил.
Легкую дрожь в кончиках пальцев. Слишком быстрый вздох. И главное — ее глаза. Когда она говорила о музыке — они горели. Но когда речь зашла о любви…
Зрачки сузились. Веки дрогнули.
Страх.
Не тот, что от неловкости. А глубинный — как у людей, которые знают, что такое настоящая боль.
Не просто неверие.
Боль.
«Она боится», — осенило его.
«Не просто не верит. Она знает, что любовь может ударить. И знает это на своей шкуре.»
И вдруг он почувствовал — между ними есть еще что-то общее.
Она, эта куколка в белом костюме, и он, оборванец в засаленной косухе — оба знали, что любовь может сломать.
Только он все еще верил, несмотря ни на что.
А она…
Она уже не могла.
— А еще она иногда приводит к свадьбам, — продолжила она, и в ее голосе снова зазвучали привычные светские нотки. — Четыре года вместе. И теперь вот это, — она подняла руку, чтобы все увидели кольцо. Бриллиант холодно сверкнул в свете люстры. — Свадьба будет в середине осени. Мы очень хотим, чтобы ты пришел! Семья же должна быть вместе, правда, дорогой?
«Дорогой» скривился, будто от зубной боли. Ди прекрасно понимал — брат скорее пригласит на свадьбу своего дантиста, чем его. Да и сам он не горел желанием наблюдать этот слащавый спектакль. Но когда Розмари положила ладонь на рукав Дерека, тот, к удивлению Ди, не отстранился.
— Да, конечно, — сквозь зубы процедил Дерек, выдавливая из себя подобие улыбки. — Будет… здорово.
— Я подумаю, — Ди намеренно сделал паузу, наблюдая, как в глазах брата мелькает неподдельный страх. Неожиданное открытие — оказывается, братишка его боится. Боится, что он, Ди, испортит его идеальную свадьбу. Ее идеальную свадьбу. — Но вряд ли получится. У меня напряженный график.
Дерек неожиданно расслабился, его плечи опустились. Он даже улыбнулся по-настоящему:
— Работа важна. Я понимаю.
Этот благодарный взгляд резанул Ди больнее, чем любое оскорбление. Так вот чего стоит их «родственная связь» — одного его отсутствия достаточно, чтобы сделать брата счастливым.
И словно в подтверждение его слов, из складок безупречного белого костюма Розмари раздался резкий, отрывистый писк. Ди дернулся, его рука машинально рванулась к своему поясу — старый рефлекс парамедика53, годами вбитый в мышцы. Сердце на долю секунды ушло в пятки, отзываясь на звук, который всегда означал «срочный вызов», «чья-то жизнь висит на волоске».
Но Розмари лишь извиняюще улыбнулась, доставая из кармана узкий черный пейджер. Ее пальцы с идеальным маникюром скользнули по кнопкам, отключая звук прибора.
— Простите, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли раздражения, лишь легкая деловая усталость. — Уолл-стрит никогда не спит. Даже в выходной.