Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 11)

Кайра лениво протянула руку, поймала его за запястье и потянула к себе.

— Ой, Ди, ну хватит кипятиться. Ты же знаешь — я просто люблю, когда ты злишься. Такой… горячий, — она провела пальцем по его ладони, оставляя след от шоколада. — Ладно, ладно, больше не буду. Поцелуй вместо кекса хочешь?

Ди выдернул руку, но уголок рта дернулся.

— Ты конченная.

— Зато твоя, — Кайра захихикала и заворочалась на продавленном диване, устраиваясь поудобнее.

Диван стонал под ней, как голос Игги Попа66 из старенького Panasonic67. Крошки от кекса смешивались на полу с окурками Мальборо, а тараканы деловито тащили кусочек шоколада к дыре в плинтусе, где когда-то лежал провод от усилителя.

— Ди, опять твои тараканы жрут мою пиццу! — заорал Никки из кухни.

— Не твою, а нашу, — Ди швырнул в угол другую банку. — И вообще, это Мэри оставила.

— Мэри? Та, что из бодеги68? — Кайра фыркнула, закуривая новую сигарету. — Напомни, как ты ее уговорил? «Детка, дай пару банок тушенки — спою тебе «I Want to Know What Love Is»69 под одеялом»?

Ди передернулся, будто в него плеснули кислотой.

— «I Want to Know What Love Is»? Ты серьезно? — он хрипло рассмеялся. — Эта сопливая муть от Foreigner70? Звучит как гимн для девочек в розовых и дебилов, жующих жвачку у радиоприемника.

Он резко плюнул в сторону тараканов.

— Я ей сказал: «Дай пиццу, банку фасоли, пачку макарон и коробку тех самых вафель — и я покажу, как мой медиатор играет не только на струнах». Безо всяких одеял и попсового воя.

Мэри была кошмаром — воняла дешевым табаком и рыбой с прилавка, а ее прикосновения оставляли липкий след, как от раздавленной конфеты. Но в холодильнике зияла пустота, а Никки уже третий день бурчал о «голодных конвульсиях перед ритуалом». Обычно Ди как-то выкручивался: зарплата парамедика хоть и не роскошь, но аренду, базовые расходы группы и выпивку покрывала. Но в этот раз все навалилось разом. Рагнар укатил к дочери, а его запасы консервов закончились. Питер пропил свою последнюю портовую получку за два дня, оплакивая свою «ученую карьеру» и бывшую-изменницу. Никки в припадке «творческого экстаза» разбил свою гитару о стену — пришлось срочно искать деньги на новую. А тут еще девочка Кармен из приюта Святой Марии слегла с жутким бронхитом71. Ди видел, как она кашляет кровью — и не смог бросить. Купил лекарства. Кайра копила кэш на что-то свое — новые сапоги или дозу, Ди не вникал. Денег не то что на неделю — на сегодня не было. Он просто не успел восполнить пробоины.

Ответственность. Чертово слово, которое Рагнар вбил ему в голову. Он был старшим здесь не по годам, а по факту — тем, кто следил, чтобы группа не сдохла с голоду или не передралась из-за последней банки тушенки. Мысль о том, чтобы пойти к Дереку или матери клянчить деньги, вызывала рвотный спазм. К Вонгу? Не вариант. Он и так кормил его за редкие пластинки — их бартер был честным, без унижений. Но сейчас у Ди не было ни одной стоящей пластинки на руках, чтобы покрыть даже пару обедов. Прийти с пустыми руками и попросить в долг? Перед Вонгом, который верил в его талант и относился как к младшему брату? Это было хуже, чем унижение — это был плевок в их дружбу.

А ведь деньги были. Чистые. В банке. Тот самый сберегательный счет в Chase Manhattan72, открытый в 1978-м, после того, как он чуть не сдох. После того, как девушка с алыми губами вытащила его из розовой ванны. Он помнил ее пальцы — холодные, дрожащие, липкие от его крови. Помнил, как она ушла, не взяв ни цента из кофра, ни его разбитую гитару. Помнил свое беспамятство. И тогда, сквозь похмелье и стыд, пришло понимание: он выжил, пока другие — те, кто был рядом, те, кому он не помог, — превращались в пыль. Джек. Мэри и Джон. Рейчел, которой так и не сделали операцию. Элис, исчезнувшая в ночи. Бездомный с «Астор Плейс». Все они. Особенно она — та девчонка на перекрестке 42-й и Бродвея, чьи слова «ты меня спас» обожгли его позже, когда он очнулся в той же ванне. Спас? Он даже имени не спросил! Он был пустым местом, когда она искала в нем якорь. Он начал откладывать тогда — смутно, почти машинально. Небольшие суммы. Потом — уже осознанно, методично. Автоматические переводы, проценты… а потом и эти чертовы акции, облигации. Он вникал в схемы с мрачной одержимостью. Копил. Не для себя. Не для побега. Это был выкуп. Немой, бессмысленный выкуп перед мертвецами. Перед тенями тех, кому он не протянул руку. Перед девушкой с алыми губами, которая спасла его ценой своего спокойствия. Перед той с перекрестка, что сбежала «куда угодно» — он надеялся, надеялся каждый день, что она смогла, и копил на тот случай, если она вернется и ему вдруг понадобится ей помочь. Или на похороны, если надежда окажется ложью. Этот счет стал его чистилищем: панк-отщепенец, методично копящий выкуп за несостоявшееся спасение в логове врага. Именно этот абсурд бесил его пуще всего.

Он никогда не прикасался к ним. Никогда. Эти деньги были священной чертой, выжженной стыдом. Переступить — значило осквернить память тех, для кого он их копил. Предать их тени и тех двух девушек — одну, чьи пальцы были в его крови, другую, чьи слова «спас» стали ему клятвой и укором. Дотронуться до них значило признать, что выкуп не принят, что все его попытки искупить вину — пшик. Трогать этот мертвый капитал? Это было все равно что плюнуть в лицо девушке с перекрестка и сказать: «Я не спас тебя». Или стереть с рук след крови той, что вытащила его из ванны. Он скорее глотнул бы кислоты.

Лучше уж…

«Че, Ди? Хавки захотел?» — Мэри из бодеги щипнула его за зад, когда он вчера заходил за сигаретами. Ее взгляд скользнул вниз, многозначительно задержавшись на ширинке. «Могу угостить… если ты угостишь меня.»

Ди знал цену таким «угощениям». Он спал со стриптизершами после концертов, с фанатками в грязных туалетах клубов, с Кайрой — когда она не валялась с Никки или Питером. Разборчивость была роскошью для тех, кто жил в чистоте и сытости. Он жил в дерьме. Его тело давно стало разменной монетой — за крышу над головой на ночь, за место на сцене, иногда просто за ночь без одиночества. Но не за выпивку. Выпивку он покупал. Или воровал. Или выбивал долги. Но за бухло — не ложился. Это было дело принципа. Глупого, панковского, последнего — но принципа. За еду?.. Раньше — тоже нет. Сейчас — впервые. В этом не было особой проблемы, честно говоря, особенно по сравнению с тем, что было в конце 1978 года. Но осознавать, что это первый раз… что он переступает эту черту… Это был новый низ. Необходимый низ. Пьянящее чувство падения смешивалось с циничным «ну и хуй с ним».

Мысль о Мэри — ее липкие пальцы, запах дешевого табака и рыбы — снова вызвала отвращение. Но где-то на дне памяти, в том темном углу, куда он редко заглядывал, шевельнулось знание: это все равно лучше. С Мэри он хотя бы оставался Ди — грязным панком, с которым можно поторговаться.

— И вообще, заткнись, Кайра, — глухо прорычал Ди, впиваясь ногтями в шрамы на ладонях, будто хотел выдрать с корнем эту финансовую пошлость. — Лучше подумай, что ты собираешься жрать завтра, когда все бабки с сегодняшнего концерта Никки пропьет, Питер проебет на свои «философские» книжки, а ты — на очередную дозу или эти ебучие сапоги. Или ты хочешь, чтобы я к Мэри снова пошел? Может, спою ей «Like a Virgin»73 на бис?

В воздухе повисло молчание, нарушаемое только хриплым голосом Игги Попа из магнитофона. Ди закатил глаза к потолку, где треснутая люстра качалась от сквозняка, и вдруг заметил движение в углу. Очередной таракан нагло вылез из-под облупившегося плинтуса, будто издеваясь над их бедственным положением.

Кайра уже занесла зажигалку, но Ди остановил ее жестом.

— Оставь. Этот — наш талисман.

— Талисман? — Никки высунулся из кухни, держа в руках бутылку. — Ты про того, что выжил, когда мы спалили полку лаком для волос74?

Ди кивнул, указывая на стену, где под слоем копоти едва виднелся нарисованный от руки логотип: череп таракана с гитарой вместо тельца. «Термоядерные ублюдки» — кривые буквы сливались в надпись, которую Никки вывел баллончиком в ту ночь, когда они решили, что «Радиоактивные тараканы» звучит слишком мягко.

— Помнишь, как Джо орал? — Ди усмехнулся, сдувая пепел с гитары. — «Выжил, сволочь! Назло нам, назло всему миру! Мы такие же — термоядерные, ебать!»

— А ты тогда сказал, что это бред, — Кайра пнула банку, заставляя таракана юркнуть обратно в щель. — Мол, мы не тараканы, а люди.

— И ошибся, — Ди провел пальцем по царапине на деке. — Люди сдохли бы после первого же концерта в том подвале. А мы…

Он не договорил. Из кухни донесся звон — Никки умудрился разбить бутылку.

— Бессмертные ублюдки, — хором закончили Ди и Кайра под мат Никки, который, судя по звукам, собирал осколки.

Таракан снова высунул усы, будто одобряя. Название родилось в ту же ночь, когда они спалили полквартиры, пытаясь выкурить насекомых. Джо, обожженный и пьяный, тыкал пальцем в выжившего таракана: «Вот он, наш символ! Недостреляные, недожженные, недодохшие!» Никки тут же нацарапал эскиз на обороте афиши Ramones75, а Питер принес баллончик краски из разгромленного магазина.

Они любили жечь тараканов. При виде усатого беглеца Ди хватал баллончик лака для волос, Никки щелкал зажигалкой с гравировкой AC/DC76, а Джо, вечно опоздавший, орал: «Дайте и мне, блять, пламя!» — пока Питер, их барабанщик-интеллектуал, философски замечал: «Вы — дегенераты. Это же живое существо». Кайра обычно лишь смеялась, снимая все на «Polaroid» — пленки потом приклеивали к стене, создавая коллаж под названием «Хроники Апокалипсиса».