Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 13)

— Скрипку?! — голос Никки сорвался на визгливый вопль. Он сделал шаг вперед, лицо исказила гримаса ярости, а рука с ножом инстинктивно дернулась, как бы защищая невидимый инструмент. — Ты знаешь, что она для меня значит! Никогда! Это святое!

Ди лишь хмыкнул, видя эту бурную реакцию, и выдохнул дым в сторону Никки, который замер в дверном проеме, его фанатичный пыл на миг сменился животным оскалом защиты.

— Ладно, не продавай свою «священную» скрипку, — Ди махнул рукой, раздраженно туша окурок. — Но денег у меня нет. Иди к Джо, — он отвернулся, закрывая тему. — Может, у него после вчерашней смены мелочь завалялась. Или Джесси даст из жалости. Скажи, что на лекарства… от демонической порчи. Может, купит. Только не начинай там свою херню про «освобождение души через хаос», а то Джесси тебя своим каблуком освободит от сознания раньше, чем ты успеешь «Истинное Дело» начать.

Джо частенько заваливался к ним — благо, жил через дорогу, в таком же дряхлом развалюшном доме, который Джесси упорно называла «наш лофт»90.

Ирония.

Ведь все они — Ди, Джо, Джесси — когда-то торчали в одной престижной школе. А теперь: Ди в своем дерьме, Джо с Джесси в развалюхе, и все они — в одной и той же нищете, только с разными оправданиями.

Джесси до сих пор любила Джо.

Даже когда он сидел за «варку»91. Даже когда вернулся с тюремными татуировками и сломанной улыбкой. Даже сейчас, когда он продолжал бухать и носил одну и ту же кожанку пять лет. Даже после двух выкидышей — в семьдесят пятом и семьдесят восьмом, — когда нищенская жизнь в их промозглом лофте, куда они сбежали от богатых, но удушающих семей, отобрала у нее шанс стать матерью. Дети так и не появились, осталась только пустота и призраки несостоявшихся «если бы».

Но любовь — не значит принятие.

И уж точно не значит, что она смирилась. Каждый вечер Джесси натягивала черную юбку и белую блузку — униформу официантки из «La Côte Basque», одного из тех пафосных ресторанов на Манхэттене, где порция фуа-гра стоила как их недельная аренда. Там, среди хрусталя, тисненых обоев и яппи, обсуждающих свои биржевые победы, она носила тарелки с едой, которой никогда не пробовала, и улыбалась людям, которых презирала. Чаевые — жирные, пропитанные запахом дорогих сигар и тщеславия — были единственным, что удерживало их «лофт» от окончательного превращения в руину. Иногда, в тишине между заказами, она рисовала на салфетках карикатуры на посетителей — острые, злые, единственное напоминание о тех дополнительных уроках живописи, что оплачивал ее отец, мечтая о другой судьбе для дочери.

Поэтому Джо то и дело оказывался у Ди — когда Джесси уставала от его «рецидивов», возвращаясь домой с ногами, гудящими от бесконечной беготни, и видя, что он прокурил или пропил ее вчерашние чаевые, или когда он сам не выдерживал ее взглядов, полных разочарования и тихой злости после особо тяжелого дня.

— Блять, Ди, — Джо, закуривая, озирал квартиру, — как ты тут вообще живешь? Это же не квартира, а натуральный гадюшник! Хотя Джесси, та вообще псих — после смены в своем хрустальном дворце приходит и начинает драить наш сортир так, будто там должен обедать сам Рейган92!

Ирония была в том, что сам Джо вносил немалый вклад в этот «гадюшник» — он планомерно и методично загаживал кухню. Впрочем, из всей их компании кухню по назначению использовал только он. Остальные использовали ее как дополнительную спальню, кинув туда еще пару матрасов.

Квартира Ди давно перестала быть просто квартирой.

Она стала прибежищем для таких же, как он — отбросов, но не сдавшихся.

Здесь ночевали проститутки, сбежавшие от сутенеров, музыканты, выгнанные из групп за «неподходящий имидж», парни из провинции, мечтавшие о славе, но пока прозябавшие в подвалах. Ди никогда никому не отказывал. Помнил, каково это — быть на дне.

На кухне Джо же обычно пек свои кексы — те самые, с травкой. Духовку он обычно врубал на максимум, чтобы прожарить тараканов, поэтому во время его визитов находиться в кухне было невозможно.

Еще Джо варил всякую дрянь на плите. Дрянь кипела, выливалась и загаживала плиту окончательно. Потом Джо толкал эту дрянь на их вечеринках. Удивительно, как еще никто не откинулся после нее…

— Держу пари, в полнолуние вместо твоего Асмодея завалится Джесси и опять заставит тут все драить.

— Ну нахер! — Никки за его спиной тыкал ножом в воздух, будто наносил удары невидимой Джесси.

Ди похлопал Никки по плечу и потащился на кухню за пивом. В раковине стояла кастрюля с остатками вчерашнего ужина — или позавчерашнего, кто знает? — и зловонный запах, который поднимался оттуда, смешивался с ароматом сигарет и сладким привкусом кексов. В гостиной Кайра орала на Никки и опять швырялась кексами.

Джесси раз за разом пыталась навести тут порядок.

Безуспешно.

В прошлый раз она притащила сюда свою маниакальную чистоплотность и развесила в гостиной плакаты Kiss — будто это могло превратить их помойку в нормальное жилье.

Ди ненавидел Kiss93.

Поэтому он удовлетворенно ухмыльнулся, когда кекс, запущенный Кайрой, врезался в лицо Джина Симмонса94, оставив кремовую вмятину прямо между глаз.

— Так ей и надо, — Ди поднял банку пива в тост за хаос. — Пусть знает — Kiss здесь не катят.

Никки, тем временем, тыкал ножом в воображаемую Джесси, целясь между лопаток:

— Вот так, сука! Вот так! Ты еще свою тряпку принеси…

— Никки, завязывай! — взвизгнула Кайра, швырнув окурок в его сторону, и потянулась за кексом, валявшимся среди оберток от сигарет и битых бутылок. Отряхнув его от крошек стекла и пепла, она откусила половину за раз, даже не поморщившись.

— Кайра, а ты кончай жрать! — Никки резко развернулся, и его косуха с нашивкой «REAGAN IS A ZOMBIE» хлопнула по стулу. — Я тебя с клуба тащить не буду!

Он швырнул нож в стену — лезвие воткнулось рядом с афишей их прошлого концерта, изрешеченной дырками от сигарет.

— Ди, хватит пиво хлестать! — Никки ткнул пальцем в его сторону. — У нас Питер и так уже почти в отключке. И где блядский Джо со своей рыжей стервой?

Он закатил глаза, провел рукой по лицу, оставив на коже черные полосы от туши.

— Господи, я в аду!

Никки всегда был высокомерным сукиным сыном. Он вырос в Бруклине95 в строгой семье пятидесятников: по воскресеньям звучали гимны под аккордеон96 его бабушки, а на стенах висели вышитые рушники97 рядом с распятиями. После того, как он в 14 лет сжег церковный сборник псалмов в бочке на Кони-Айленд98 (уже под кайфом и в приступе ярости), мать смотрела на него с немым ужасом, шепча молитвы.

Ди знал его мать. Не истеричку, как твердил Никки, а женщину с усталыми глазами и руками, вечно перебирающими деревянные четки99. Он видел, как дрожали ее руки, когда она шептала: «Как мой мальчик?» после их тайных чаепитий. В ее зеленых глазах, таких же ясных, как у сына, но потухших, читалась глубокая скорбь, причина которой была Ди неизвестна.

Этот «мальчик» жил в другом мире — раздираемый противоречиями, он метался как маятник. До семнадцати он еще цеплялся за веру, но потом… Потом все посыпалось. Иногда он верил, что связан напрямую с Господом, иногда — пытался покончить с собой из-за несовершенства мира, иногда — творил какие-то блядские ритуалы вызова Сатаны. А иногда мешал все вместе и считал себя чуть ли не Антихристом. Но именно его гитарные риффы, пропитанные ненавистью к Рейгану и ядерной паранойей, скрепляли их группу — как ржавый болт в разваливающемся вагоне нью-йоркского метро.

Из дома Никки сбежал в шестнадцать, прихватив только крестик и старую скрипку своей русской бабушки. Он давно не прикасался к смычку, но хранил инструмент как талисман — проклятую реликвию прошлого и, по его словам, «проводник истинных вибраций». Крестик на груди и скрипичный футляр, покрытый царапинами и наклейками панк-групп, были теми самыми нитями — единственными, но прочными, что связывали его с тем миром, который он так яростно отвергал.

Ди впервые встретил Никки зимой 1977-го в Max’s Kansas City, где тот пытался поджечь свою гитару100 во время соло. Пламя лизало гриф, Никки орал что-то про Апокалипсис, а охрана уже бежала к сцене. Ди тогда вытащил его за шкирку и притащил к себе. Первые месяцы Никки спал на кухонном полу, завернувшись в засаленный плед и прижимая к груди тот самый футляр. По ночам Ди слышал, как тот бормочет молитвы или плачет. Иногда просыпался от того, что Никки стоял над ним с ножом и шептал: «Ты настоящий? Или это опять они?»

Но когда Никки брал в руки гитару — все менялось. Его пальцы оживали, а в глазах появлялась не безумная пустота, а яростная концентрация. Со временем Ди научился понимать его причуды. Если Никки три дня не спал и орал про Число Зверя — значит, скоро родится новая песня. Если запирался в ванной с бутылкой виски — значит, опять звонила мать. Их конфликт был вечным: ее внезапно обретенная, всепоглощающая вера после какой-то старой трагедии (Ди так и не понял, какой именно) против его наркотического бегства от реальности, начавшегося как раз в те же 14 лет. Галлюцинации смешивали Бога, дьявола и призраков прошлого в один кошмар.

Ди был старше Никки всего на три года, но ему казалось, что разница между ними огромна. Он уже не верил в то, что у них что-то выгорит. Песни были хороши, но слишком простые, слишком обычные, чтобы выстрелить. Типичный панк рок, без искры и без огня. Впрочем, огонь был. Буквально. Ди помнил, как на прошлом выступлении Никки, не отрываясь от гитарного соло, достал зажигалку и поднес к деке. Пламя лизало дерево, дым стелился по сцене, а он орал что-то неразборчивое, будто говорил на языке, который понимал только он один. Питер, не прекращая бить по барабанам, кинул в его сторону банку с пивом. Пена хлынула на гитару, огонь погас с шипением.