Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 8)

Бабушка Глэдис побледнела. Тетя Мэдди ахнула. Отчим хмуро сжал губы, но ничего не сказал — потому что спорить с техникой было бессмысленно.

Розмари не шелохнулась. Казалось, она даже не дышала. Ее пальцы по-прежнему сжимали край стола, будто это был якорь в бушующем море его звуков и слов. Глаза, все так же широкие, теперь были наполнены не шоком, а глубоким, почти невыносимым пониманием. Они смотрели сквозь него — туда, где жила эта неубиваемая, яростная потребность играть.

— Ты играешь, как будто завтра не существует, — прошептала она, и ее голос был тише тиканья часов над камином, но отчетливей грома.

Ди резко фыркнул, отводя взгляд.

— Ну, блять, может, завтра и правда не будет, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал привычно цинично, но внутри все сжалось в комок. — А если и будет — что с того? Мир-то все равно говно полное.

— И ты играешь, потому что музыка… — Розмари не отводила взгляда, ее слова падали тяжело и ясно, — …она не спрашивает, почему тебе больно. Она просто дает тебе голос, когда собственный отказывает.

Эти слова — ее слова — попали в самую сердцевину точнее любой его ноты. Они обнажили ту простую, страшную правду, которую он даже себе не формулировал. Музыка была его голосом, когда его собственный превращался в хриплый стон отчаяния или застревал комом гнева в горле. Она вытаскивала наружу то, что не могло быть высказано словами — ни в подворотне, ни в амбулансе, ни перед лицом этой лживой семейной идиллии.

Он не добавил, что она права. Что если бы завтра мир сгорел — он бы все равно играл. И, кажется, она бы слушала. Но это признание, даже мысленное, было страшнее любой драки. Потому что означало, что она увидела все. Не только его ярость, но и ту немую мольбу, спрятанную в самой глубине звука.

Его пальцы, только что владевшие клавишами с такой силой, непроизвольно сжались в кулаки на коленях, спрятанные от всех. Они дрожали — не от усталости, а от этого внезапного, оглушительного чувства — быть понятым. И это было куда опаснее, чем любое непонимание.

— Я приду.

Слова Розмари прозвучали тихо, но с такой же неотвратимостью, как финальный аккорд его сонаты. Она не спрашивала. Она заявляла.

Ди резко дернул головой, будто от пощечины.

— Куда? — хрипло выдохнул он, хотя прекрасно понял.

— На твой концерт, — она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В ее янтарных глазах не было ни сомнения, ни кокетства. Была только железная решимость. — Когда ближайший?

Ди нахмурился, вспомнив их концерты. На прошлом концерте Никки обмазался кровью и голый бегал по сцене, тряся своим хером на глазах у довольной публики. Потом целомудренно прикрылся гитарой, но Ди-то все помнил. Питер набухался и заблевал барабаны. Впрочем, это не мешало ему играть, поднимая фонтанчики блевотины. А он сам… Он помнил только вспышки света перед глазами и ощущение свободного падения, когда свалился со сцены. Джо потом клялся, что видел, как Ди пытался трахнуть микрофоном одну из фанаток, но Джо после тюрьмы вообще редко говорил что-то осмысленное.

— Не надо, — выпалил он резче, чем хотел. В глазах Розмари мелькнуло удивление, но не обида. — Там… не для тебя. Шум, грязь, пьяные дебилы. Ты там задохнешься в своем белом костюме за пять минут.

Он видел это в голове как кошмар: Розмари, эта хрупкая фарфоровая кукла, среди вони пива и пота в «К17», пока он орет в микрофон похабные куплеты про дешевый крэк и групповухи, а Питер блюет на свои тарелки. Его собственная музыка, та, что вырвалась здесь, под взглядом ее понимающих глаз, там была бы растоптана, оплевана, превращена в пародию. Он не мог допустить, чтобы она это видела. Не она. Не это.

— Я не про костюм, — она слегка наклонила голову, и в ее взгляде читался не вызов, а… упрямое любопытство. — Я про музыку. Ту, что внутри.

— Внутри там только пиздец и тупое баловство, — рявкнул Ди, резко захлопнув крышку рояля. Он не мог больше этого выносить. Ее настойчивость, этот ее взгляд, который, казалось, видел сквозь все его баррикады прямо к той немой мольбе о чем-то большем… Это было невыносимо. — Забудь.

Он отвернулся, не глядя, видела ли она, как его рука снова дрогнула. Бабушка Глэдис громко хмыкнула где-то сзади, но промолчала. Они вернулись за стол, Ди судорожно налил себе еще шампанского. Несмотря на дружелюбную атмосферу, он все равно чуял жопой, что этот милый семейный ужин добром не кончится. Нужно было как-то увести тему подальше от музыки.

— Розмари, — светским, чуть язвительным тоном обратился он к девушке, стараясь разрядить напряжение, — а как вы с Дереком познакомились? Надеюсь, не на каком-нибудь скучном благотворительном вечере?

Розмари повернулась к нему, и Ди увидел, как ее глаза — эти странные, слишком живые для этого дома глаза — вспыхнули азартом. Она не потянулась к кольцу, не опустила взгляд. Вместо этого она откинула голову назад, и свет люстры заиграл в ее золотистых волосах.

— О, это было на третьем курсе, — ее голос внезапно стал тише, почти заговорщическим. — Мы вместе учились в Колумбии43. Осень 81-го. Я как раз готовилась к экзамену по корпоративным финансам…

— А наш Дерек, видимо, подбирал литературу по эксплуатации рабочих? — вставил Ди, наблюдая, как у брата дернулся глаз.

Но Розмари лишь рассмеялась, и в этом смехе было что-то дикое, несовместимое с ее безупречным образом.

— Почти угадал! — она игриво подмигнула. — Он как раз писал работу о социальной ответственности бизнеса. И представьте, у нас оказался один источник — редкое издание 1937 года. Всего один экземпляр в библиотеке.

Ди почувствовал, как что-то екнуло в груди. Всего минуту назад ее глаза горели тем самым настоящим огнем, когда она говорила о его музыке — огнем понимания, который обжигал и согревал одновременно. А теперь… Теперь она втирала эту лапшу. Идеально упакованную романтическую сказку для семейного альбома. Он видел, как ее пальцы нервно перебирают край скатерти — странно, этот жест напомнил ему Кайру, когда та врала про отсутствие крэка. Но здесь все было обернуто в шелк и жемчуг. Даже ее нервозность выглядела неестественно изящной.

— Мы три дня сидели за одним столом, — продолжала Розмари, и ее голос вдруг стал теплее, — и к концу третьего Дерек предложил… — она сделала драматическую паузу.

Ди стиснул зубы. После той тишины, что повисла после его последнего аккорда, после того, как она увидела самую сокровенную трещину в его душе… Этот сладкий лепет о библиотечных свиданиях резал слух, как фальшивая нота.

— Купить тебе этот чертов учебник? — вставил он, голос прозвучал хриплее, чем хотелось.

— Разделить его пополам, — закончила она, и в ее глазах вспыхнуло что-то настоящее. — Буквально. Он разрезал книгу хирургическим ножом ровно посередине.

Дерек вдруг закашлялся в салфетку, а мать Ди ахнула. Но Розмари только засмеялась — звонко, задорно, безо всякого притворства.

— А потом оказалось, что ему этот учебник вообще не нужен был.

— Зато нужна была ты, — тихо сказал Дерек, и Ди увидел, как пальцы брата сжали ее руку — нежно, но так, будто боялся, что она исчезнет.

— А потом, — продолжала Розмари, сияя, но с легким упреком в голосе, — мы обнаружили, что оба без ума от Италии.

Ди заметил, как ее пальцы непроизвольно сжали салфетку при этих словах, но она тут же заставила себя расслабиться.

— И на мой день рождения Дерек… — она покачала головой, — он снял виллу в Тоскане44 на целый месяц! В самый разгар моей учебы!

Ди почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимают бокал. Он представил их там — Розмари в легком платье, бегущую по оливковой роще, Дерека, снимающего с нее соломенную шляпу… И эту проклятую жемчужную булавку на его безупречном пиджаке, блестящую на закате.

— Я была в ужасе! — рассмеялась она, но смех прозвучал немного вынуждено. — В конце семестра, когда у меня были экзамены по корпоративным финансам и эконометрике45… Но Дерек — он устроил все так, что пришлось согласиться, — ее глаза блестели, когда она повернулась к жениху, но Ди поймал в них что-то еще — усилие. — Он договорился с деканатом, нанял мне репетитора в Италии… даже привез пишущую машинку IBM46, чтобы я могла делать работы.

Ди фыркнул, представив эту картину: Розмари за машинкой на тосканской веранде, в окружении учебников… и Дерека, который наверняка стоял рядом с бокалом кьянти47, довольный собой.

— Но потом… — голос Розмари внезапно стал тише, почти интимным, — он выкрал меня на три дня. Буквально. Запер все учебники в сейф, увез в Трастевере48… — она замолчала, будто эти воспоминания были слишком личными. — А потом мы ели джелато49 в той крошечной лавочке возле фонтана Черепах50, где туристы никогда не бывают.

— И она там заговорила, — неожиданно вставил Дерек, смотря на Розмари с мягкой улыбкой. — На чистейшем итальянском, с каким-то старомодным римским акцентом, от которого у продавца глаза на лоб полезли, — он покачал головой. — А я до сих пор путаю «ti amo» и «mi piace»51, как последний турист.

Розмари засмеялась, прикрыв рот ладонью, но Ди снова уловил то едва заметное напряжение в уголках ее глаз.

— Dio mio52, это было ужасно! Он заказал нам ужин и сказал официантке, что паста ему «нравится», с таким видом, будто делает предложение руки и сердца!

Ди машинально поднес бокал к губам, но не пил. Всего несколько минут назад ее восхищение его игрой, это понимание чего-то самого сокровенного в нем, согревало его изнутри странным, почти забытым теплом. Было приятно, черт возьми, почти пьяняще — видеть, как эти слишком живые глаза горят не дежурным интересом, а настоящим откликом на его музыку. Она услышала не просто ноты — она услышала его. Казалось, на миг между ними протянулась тонкая, хрупкая нить чего-то общего.