Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 3)

— Солнце, блять, искусственное, — хрипло процедил Ди, оглядывая желтое удушье.

Розмари лишь мягко улыбнулась:

— Зато всегда светит. И пахнет цветами. Я люблю солнечные цветы — нарциссы, подсолнухи… — она сделала паузу, ее взгляд скользнул по нарциссам на подоконнике. — И ромашки. Просто обожаю ромашки. Каждый из них — как обещание, что за самой суровой зимой обязательно придет весна.

Слово «ромашки» обожгло Ди изнутри. Он тут же вспомнил тот дурацкий, помятый букет, сунутый Кайре в пьяную ночь ее горя. Жалкую попытку утешения, которая теперь висела между ними тяжелым камнем. Краем глаза он уловил, как рядом с ним Кайра едва заметно вздрогнула. Он знал — слово вонзилось и в нее, напомнив о той же самой ночи, о его беспомощности, замаскированной под эти жалкие цветы. Ди резко посмотрел в пол. Его взгляд наткнулся на паркет, а затем, бесцельно блуждая, поднялся выше. В наступившей тишине негромко тикали часы над камином. На камине — фото в резных рамках: Дерек и Розмари на лодке, ее смех застыл в лучах заката; они у елки в свитерах с оленями; она, в соломенной шляпе, поливает розы. Идиллия, вырезанная из журнала.

— В нашем доме всегда пахнет корицей по субботам, — неожиданно сказала Розмари, мягко касаясь его локтя. — Дерек смеется, что я пытаюсь воссоздать ту самую «семейную атмосферу» из рекламы печенья. Но мне нравится, когда дом кажется… живым.

Ди сжал кулак, ощущая, как старый шрам на ладони пульсирует в такт ее словам. Здесь никто не напивался от безысходности, никто не резал вены от несчастной любви, никто не сидел в углу, обдолбавшись в хлам.

Розмари говорила без остановки. Она была как этот дом — светлая, пахнущая выпечкой и дорогим мылом, с идеальными занавесками и мебелью, которая не скрипела под тяжестью невысказанных обид.

— О, а это мой любимый уголок! — Розмари указала на кресло у окна, рядом с которым стоял новенький CD-проигрыватель последней модели. Его глянцевая поверхность отражала солнечные блики, как витрина бутика на Пятой авеню.

Ди скривил губы. Конечно, любимый. Не то что его квартирка с тараканами и сатанинским барахлом Никки, где единственное кресло пахло пивом и чужими поражениями. Его взгляд скользнул по идеальному черному прямоугольнику проигрывателя, и ему внезапно захотелось ткнуть пальцем в блестящую поверхность, оставив на ней жирный отпечаток — доказательство того, что здесь есть хоть какая-то жизнь. Потому что это и была главная разница: эта вещь была мертвой. Стерильной, как операционная. Совсем не то, что его виниловый проигрыватель — единственная вещь, за которую он был готов убить. Он мысленно видел свою руку, опускающую тяжелый тонарм16 на черный виниловый круг. Вот это — вещь. Настоящая, с душой. Там можно было положить руку на вибрирующую крышку и чувствовать, как музыка рождается прямо внутри, живая, дышащая, с ее теплым шипением и случайными царапинами — шрамами, которые были частью истории. Не то что эта мертвая, стерильная цифровая хрень, выдающая безупречный, но бездушный звук, словно с конвейера.

— Здесь я люблю слушать музыку и просто мечтать, глядя на дождь.

Мечтать.

Слово ударило, как нож под ребро. Ди не мечтал. Он выживал. Мечты — это для тех, у кого есть будущее. У него его не было. Только ночные смены в EMS, гул сабвуфера17 в подпольных клубах да редкие минуты тишины в приюте Святой Марии, где он играл на расстроенном пианино для детей, у которых судьба была еще хуже, чем у него.

И чертов дождь. Для нее — романтика. Для него — скользкий асфальт под колесами амбуланса, кровь, смываемая в ливневку, и вой сирен, перекрывающий последние слова умирающих.

— Вы любите музыку? — спросила Розмари.

Тишина после вопроса была такой же хрупкой, как гитарный аккорд перед тем, как его заглушит вой сирены.

Она улыбалась. Ее пальцы теребили браслет — широкий, золотой, закрывающий что-то, что он так и не успел рассмотреть. Ди видел, как дрожат ее руки. Она боялась. Не его, нет. Она боялась испортить этот вечер. Как будто он был чем-то хрупким, чем-то ценным.

— Видит Бог, я бы не смогла без музыки! — засмеялась она, слишком громко, слишком натянуто. — Дэниэл, ты ведь музыкант? Дерек почти ничего о тебе не рассказывал, но это я у него вытянула!

Ди вздрогнул. Чертово имя! Он ненавидел, когда его так называли. «Дэниэл» — это мальчик, который умер где-то между побегом из дома и первой передозировкой в подворотне. «Ди» — это тот, кто выжил.

— Да, я музыкант, — ответил он, потому что музыка была единственным, что у него осталось. Она не предавала. Не требовала быть нормальным. Она принимала его таким, какой он был — злым, сломанным, никому не нужным.

Она спасла его. Не Бог, не семья, не любовь — три аккорда и хриплый голос из дешевого магнитофона. Когда он играл, он не чувствовал себя мусором.

— Мы с Дереком в детстве играли вместе на рояле.

Ди тактично умолчал, что это было пыткой.

У Дерека не было ни слуха, ни чувства ритма. Но мать с отчимом не могли допустить, чтобы Ди в чем-то превосходил «настоящего сына». Так что дорогому братику пришлось мучиться с нотами, а самому Ди — терпеть его фальшивые аккорды на семейных вечерах.

Хотя были времена, когда рояль звучал иначе.

Когда Ди было одиннадцать, а Дереку — десять, они прокрались к инструменту в два часа ночи. Прижавшись плечом к плечу на одной табуретке, они играли шепотом — Ди поправлял неуклюжие пальцы брата, а тот смеялся, когда получалось взять аккорд без фальши. Тогда же они вместе написали «Колыбельную» — единственную песню, которую Дерек сразу сыграл без ошибок.

В тринадцать Ди сочинил похабную песенку про учительницу музыки — намеренно фальшивую, чтобы Дерек смог ее повторить. Дерек краснел, но все равно подпевал: «Ее чулок висит на люстре…» Они хохотали до слез, пока мать не застала их. «Вы позорите фамилию Баркли», — сказала она холодно, даже не повысив голоса, и этого хватило, чтобы смех застрял в горле.

Но потом пришла Сэм.

В семнадцать Ди был уверен, что это любовь. Проводил часы, сочиняя мелодии, которые заставят ее улыбнуться. А она в итоге пошла на выпускной с Дереком. «Ты… ненадежный», — сказала она тогда, даже не глядя ему в глаза.

Ненадежный.

А Дерек — надежный. Надежный, как этот проклятый «Мерседес», припаркованный перед безупречным домом, как их идеальная семья, как вся та ложь, в которой Ди был лишним.

— О, это же прекрасно! — Розмари всплеснула руками, и Ди поймал себя на мысли, что хочет ткнуть ее сигаретой, чтобы проверить — не пластиковая ли она. — Восхищаюсь людьми, которые могут так играть! Я столько раз училась, но все бесполезно. Даже двумя пальцами играть не могу. Дерек учил меня, но я безнадежна. Ох, Дерек, а вот и ты! Мы как раз говорили о тебе.

Она посмотрела куда-то за спину Ди. Он резко повернулся. Дерек стоял в дверях, сжимая ключи от «Мерседеса» так, будто это нож. Его взгляд скользнул по косухе Ди, задержавшись на дыре от пули.

Перед глазами мелькнули обрывки воспоминаний.

Дерек, вытаскивающий его из петли, с лицом, искаженным чем-то похожим на ужас. «Ты что, совсем ебнулся?!»

Дерек, сияющий на первой полосе газеты — «Юные таланты: братья Баркли покоряют сцену».

Дерек, отбирающий у него последнюю пачку сигарет со словами «Мама сказала, тебе это вредно».

Что ж… Пора наконец поговорить с братом.

Изначально, услышав, что именно предлагает ему Розмари, он громко рассмеялся в трубку. Уютный семейный ужин, как же, как же. Нельзя сказать, что с семнадцати лет Ди не пытался контактировать с семьей. Виделся с матерью пару раз — закончилось тем, что она украдкой сунула ему деньги, словно подачку нищему. Виделся с братом… лет пять назад. Набил ему породистую морду. Черт, а это приятно вспомнить.

Да, засунуть братика в мусорные баки было бы весело. Или сломать ему опять нос? Похоже, после прошлого раза братец потащил свой драгоценный шнобель к пластическому хирургу. Конечно, кривой нос для такого красавчика как Дерек — это фи.

Дерек всегда был идеальным: красивым, успешным и любимым. Высокий блондин с голубыми глазами и улыбкой, как с обложки журнала. Король выпускного бала. Глава студенческого комитета. Отличник, обаяшка, мамочкина и папочкина гордость. Собственный успешный бизнес по продаже то ли холодильников, то ли обогревателей. Да еще и с невестой теперь.

Они с Розмари, кстати, были почти точными копиями друг друга. Оба — светловолосые, загорелые, с безупречными улыбками и прическами, будто только что из салона. Даже одежда, казалось, подобрана в одном бутике.

Мать всегда говорила, что они с братом похожи.

Но Ди знал правду.

Он был всего лишь темным отражением своего сияющего брата.

Да, он тоже высокий. Тоже голубоглазый.

На этом сходство заканчивалось.

Вместо идеальной стрижки — небрежно отросшие черные волосы, падающие на лоб и доходящие до мочек ушей. Последний раз он стригся… черт, когда вообще? То ли три месяца назад перед концертом, то ли когда Кайра в пьяном угаре пыталась «освежить» ему челку кухонными ножницами.

Его прическа всегда выглядела так, будто он только что встал с кровати в обшарпанной квартире их группы — что, в общем-то, обычно и было правдой. Волосы торчали в разные стороны, будто бунтуя против самой идеи расчески, а на затылке сбивались в непослушные пучки. Когда Ди нервничал — а нервничал он часто — он машинально откидывал их со лба резким движением головы, оставляя на лице пару непокорных прядей.