Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 17)

Он резко оборвал себя. Встал, нервно зашагал по комнате, сбивая ногой пустые банки:

— И да, — ткнул пальцем себе в грудь, — здесь, внутри, сводит, когда она смотрит. Эти глаза… медовые, блять, прозрачные. Как будто она видит не эту… — он махнул рукой вокруг, демонстрируя грязные стены, — …вонючую оболочку, а того парня, который когда-то играл на рояле и верил в какую-то хуйню. Поэтому я хочу ее. До дрожи.

Кайра фыркнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Питер молча налил ему виски. Ди отпил, но не залпом, а медленно, словно пытаясь смыть ком в горле.

— Но я не пересплю с ней. Никогда. Потому что это не просто шлюха. Это — Роза. Невеста моего брата. Сестра. По крови или нет — неважно. Она его выбрала. Его мир. Его чистоту. И предать его… — Ди резко выдохнул, будто выплевывая яд. — …значит стать тем самым ублюдком, каким меня всегда считали. Я и так уже в дерьме по уши. Но есть черта, которую я не переступлю. Не запачкаю ее своей грязью. Не превращу в еще один пошлый анекдот для этой помойки. Она… светлая. И этот свет — единственное, что напоминает, что не все в этом мире — говно. Я не дам вам, и уж тем более себе, это потушить.

Он положил фотографию на стол, но не в грязь, а аккуратно, будто клал реликвию.

— Все. Тема закрыта. Кто еще слово про нее ляпнет — получит в ебальник. Ясно?

Никки кивнул, быстро отводя глаза. Питер пробормотал что-то невнятное. Кайра лишь пожала плечами, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на… уважение? Или просто удивление.

Ди развернулся и шагнул в ванную, захлопнув за собой дверь так, что задрожали стены. Зеркало, забрызганное черной краской и зубной пастой, встретило его расплывчатым отражением. Бледное лицо, впалые щеки, тени под глазами, похожие на синяки. Волосы — хоть и чистые, но все равно торчащие в разные стороны. Губы — тонкая жесткая линия. Шрамы. Пирсинг. Размазанная подводка.

Ублюдок. Отброс. Выживший.

Он уперся руками в раковину, покрытую ржавыми подтеками. Закрыл глаза. И вдруг…

Представил.

Ее. Розу.

Не в похабных фантазиях Никки, не в циничном плане Кайры. Она стояла перед ним в ванной, здесь, среди плесени и разбитой плитки. В своем белом костюме. Чистая. Сияющая. И она… улыбалась. Не соблазнительно. Не жалостливо. По-родственному. Как в тот вечер на пороге дома Дерека, когда обняла его, не обращая внимания на грязь на косухе.

Он почувствовал, как ее руки обвивают его шею. Легкие, уверенные. Не как у Кайры — цепкие, требовательные. А как… как у матери в далеком детстве, до того, как все пошло под откос. В его ноздри ударил запах — не духов, а чего-то теплого, печеного. Корицы? Шоколада? Запах дома. Того, которого у него никогда не было.

В груди что-то сжалось — больно и сладко одновременно. Комок подступил к горлу. Он стоял, не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий мираж. Чтобы не вспомнить, что он здесь один. Что его касается только холодный край раковины и собственное отражение — потрепанное, озлобленное, одинокое.

— Блять, — прошептал он в тишину, опуская голову. Голос сорвался. В глазах предательски запершило. Он быстро провел рукавом по лицу, смазывая подводку в грязную полосу. — Зря, сестренка… Я же все равно тебя запачкаю. Просто… не так, как они думают.

Он машинально потрогал воротник косухи — там, где остался след от ее объятий, давно стертый грязью и потом, но почему-то все еще ощутимый на коже. Как шрам от чего-то хорошего.

Семья.

Он резко отвернулся от зеркала.

— Никки! — рявкнул он, распахивая дверь ванной. — Звони Джо, блять! Концерт через час! Если он опять вмазался с Джесси, я ему яйца откручу! Кайра, ищи хоть одну чистую футболку! Питер… просто не блевани на сцене, ладно?

Он отвернулся, поднял свою гитару. Его пальцы бесцельно перебирали струны, но мысли крутились вокруг одного — вокруг ее улыбки, ее рук, поправляющих его воротник.

«Сестра», — пронеслось в голове с горькой усмешкой, пока он сжимал медиатор из старого пенни. Треснувший череп (который на нем выгравировал Никки) нахально подмигнул пустыми глазницами. — «Моя чистая, невозможная сестра».

Глава 4.

Стены «К17» пропитались запахом травки, пивом и амфетаминовым потом. Клуб был как адская сауна: кондиционер умер еще в 79-м, а вентиляция работала на сигаретном дыме. На стене за барной стойкой висел телевизор Panasonic с треснутым экраном — показывал новости про СПИД и «крэк-эпидемию», но звук заглушали гитары.

Неоновый крест над сценой яростно дергался в конвульсиях, разрывая такт диссонансными вспышками — алый свет хлестал по лицу Ди, заставляя щуриться. Под ногами хрустело, как будто он шел по черепам: окурки, осколки винила, пробитая зажигалка. Кто-то вчера в адреналиновом угаре разнес бар — теперь за стойкой зияла дыра, словно вырванный клык.

Ди впился пальцами в микрофон, выкрикивая строчку из «Героиновых сердец» — горькая ирония, учитывая тот факт, что он каждую смену делал все, чтобы эти «героиновые сердца» снова забились. Он машинально потрогал карман джинсов, проверяя, не торчит ли там жгут, и только потом вспомнил: сегодня он не дежурит. Никки стоял на краю сцены, изгибаясь в почти религиозном экстазе, как заземленный провод, его крашеные в черный волосы тонули в дыму. Из кармана кожаных штанов Никки вытащил куриную лапку — трофей с ночного ритуала — и швырнул ее в толпу. Фанаты взревели, рвя ее на клочья, словно святые дары.

И тут он увидел ее.

Розу.

Ди споткнулся о провод, едва не снося барабанную установку.

— Соберись, уебок! — рявкнул Питер, швырнув в него палочкой.

А ведь начиналось все нормально — они приехали в клуб вовремя, почти трезвые и в полном составе. Сыграли большую часть песен из сет-листа115. Рыжая девчонка в сетчатом топе бросила на сцену лифчик — розовый, с кружевами. Ди подмигнул ей, ухмыляясь. Сиськи у нее были что надо. Этой ночью он обязательно рассмотрит их получше.

Но тут появилась она.

— Сожги этот город, брат! — завыл Никки, рванув струну так, что посыпались искры, но Ди его уже не слышал.

Странно вообще, как он сразу ее не заметил. Она снова была в белом. Тонкая блузка с рюшами делала ее совсем маленькой и хрупкой. С заколотыми наверх волосами, Роза была чужой здесь. Она стояла у барной стойки и смотрела на них. Словно ждала чего-то. Ее белый шелк светился в ультрафиолете, как погребальный саван на дискотеке упырей. Но что поразило Ди больше всего — ее абсолютное спокойствие.

Ди замер, вцепившись в микрофон, — даже сквозь вой гитар он услышал, как хрустнул ее каблук, наступивший на шприц. Как хруст кости. Рефлекс парамедика заставил его шагнуть вперед, но Никки выдрал из гитары аккорд, и толпа взорвалась, словно вскрытый гнойник.

Как она их нашла? И зачем?

— Кайра, блять, я тебя микрофоном выебу!

Толпа довольно засвистела. Блондинка с прической как у Дебби Харри задрала майку с логотипом «Blondie»116. Ди машинально заценил ее сиськи, мельком отметив, что у рыжей явно лучше. И только потом осознал, что заорал на Кайру в микрофон. Кто-то из толпы закинул на сцену набитый таблетками презерватив. Ди зло пнул его ногой. Презерватив отлетел к барабанам, и горсть разноцветных таблеток рассыпалась по сцене, запрыгав под ногами, как леденцы. Но Кайры нигде не было видно, хотя обычно она торчала в первых рядах со своим гребаным «Polaroid». Визг этой серой штуковины был слышен даже сквозь вой гитар.

Сука! Сука! Сука Кайра вовремя смылась! Только от нее Роза могла узнать, что они сегодня выступают.

Роза подняла бокал с коктейлем «Голубая лагуна»117 — напитком для яппи, который бармен наливал только ради издевки. Но Роза даже не притронулась к нему. Длинные пальцы обхватывали ножку бокала, но не для того, чтобы поднести к губам, а скорее как якорь, удерживающий ее в этом бушующем море. Стекло было чистым, без следов помады, конденсат стекал по нему ровными каплями, не тронутый ни одним глотком. Она смотрела на сцену. Не кричала, не прыгала, не курила. Просто смотрела.

Ди снова взглянул на Розу и с трудом удержался, чтобы снова не выругаться. Она выглядела так, будто пришла из другого мира и стояла в клубах дыма, словно светлый луч среди мрака. Он отчаянно захотел спрыгнуть со сцены и увести ее наконец из этого дерьма.

— Трахнем Сатану! — завыл Никки, прижимая гриф гитары к члену. — А ты, Ди! — он указал на него своим крестом. — Ты засадишь им всем по самые гланды!

«Секс с Сатаной». Его любимая песня. Они сварганили ее с Никки на кухне, после первой в жизни затяжки крэка. Черт, тогда их вывернуло наизнанку. Никки за пару часов набросал текстов на три альбома — бредовых, даже для их уровня.

Помнится, в ту же ночь… Пока Никки, краснея до корней волос и нервно роняя мел, пытался вывести пентаграмму на линолеуме кровью из порезанного пальца (где-то вычитал, что так «правильнее»), Ди трахал Кайру прямо на этом священном для Никки символе. Она орала так, будто ее и правда режут, а не трахают, подбадривая Никки: «Давай, сатанист ебаный, черти ровнее! А то твой демон споткнется!».

Потом, когда Ди отполз к стене, запыхавшийся, а Кайра затянулась сигаретой, лежа посреди почти ровного пятиугольника, Никки, все еще красный, как рак, и нажравшийся до зеленых чертиков, вдруг решил, что ритуал требует завершения. Он схватил ритуальный нож (кухонный тесак, согнутый от попыток открыть им банки) и, заикаясь от возбуждения и страха, объявил: «Д-дух Асмодея требует ж-жертвы! П-принесем ему ш-шлюху!»