Виктория и Сергей Журавлевы – Точка после «ять» (страница 11)

– Кладбище дает огромную свободу. Я это уже давно поняла. Подумайте только, никто и слова не скажет против того, что я хожу сюда одна. А ведь девице приличествует сопровождение даже при обыкновенных прогулках. Никто не спросит, отчего я тут… – С этими словами Липа неспешно обходила по узким тропинкам старые замшелые каменные плиты и потемневшие деревянные кресты.

Некоторые могилы утопали в цветах, другие были совсем заброшены. Невольное любопытство подталкивало меня по очереди читать эпитафии на надгробных камнях, и мне казалось, что со всех сторон до меня доносятся предостережения и нравоучения, исполненные житейской мудрости всего человечества. Здесь были и краткие выдержки из Ветхого Завета, и бесталанные, но пронизанные искренней любовью четверостишия, и сухие сдержанные слова о чьей-то давно прожитой жизни – пара строк, вырезанных на могильном граните.

Вдали среди предгрозового вечернего сумрака светился огонек: это над входом в старую замшелую часовню горела лампада.

Липа свернула на боковую дорожку и остановилась.

– Миша, вы были когда-нибудь на могиле вашего дядюшки? – спросила она, уже второй раз называя меня любезнее, чем того требовали обстоятельства.

Я покачал головой. Действительно, во всей этой суете с наследством я позабыл, что дядя был мне и просто родственником, близким, родным человеком. Мне стало неловко.

Липа обернулась:

– Хорошо здесь! На кладбище все чувствуешь намного острее. Да и память проясняется.

Я остановился у нового деревянного креста и холмика земли, горбившегося перед ним. Напротив, у соседней могилы, почти целиком вросла в землю низенькая каменная скамейка. Я перчаткой смахнул с нее бледные сухие прошлогодние листья и сел. Мой взгляд скользнул по кресту, на котором темнели резные буквы: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится».

Я вспомнил себя мальчишкой, вспомнил свое детство и дядю, изредка приезжавшего к нам в гости, вспомнил однажды подаренную им деревянную лошадку и сладости, которые он всегда нам привозил. Отрезы тканей, преподнесенные им моей матери, были столь богатыми, что потом удивляли весь город. Я вспомнил, как боялся дотрагиваться до этой материи, насколько тонкой и воздушной она казалась. Вспомнил я и огромный стол, который накрывали к дядюшкиному приезду, и большого гуся, которого выставляли на огромном рдяном блюде в окружении сморщенных печеных яблок. Дядя очень любил мою голубятню и спрашивал меня о ней, и вместе мы ходили смотреть молоденьких голубков диковинных пород, которых мне дарили на именины или на Пасху.

Сверкнула молния, и через секунду по небу покатился раскат грома.

Липа схватила меня за руку:

– Скорее отсюда, а то вымокнем! – И она побежала вперед, увлекая меня за собой.

Но дождь уже хлестал вовсю.

Мы стремглав пронеслись через лабиринт тропинок, затерянных между могил, к часовне, прямо на огонек лампады. Массивные каменные ступени церквушки, расписанные теперь темными водяными струями, были покрыты слоем опавшего липового цвета. В жару камни раскалялись, и цветки на них просушивались до бледно-желтой трухи. Сейчас юбки Олимпиады смели их прочь, оставив за девушкой чистую дорожку.

Липочка подбежала к двери и дернула позеленевшую ручку. Часовня была открыта, мы вошли внутрь.

– Я думаю, это подходящее укрытие, – сказала Липа, убирая со лба мокрую прядь волос, и шагнула вперед. – Боже! Посмотрите, как красиво!

Большие кусты сирени, росшие снаружи, закрывали маленькие окна часовни, и поэтому внутри было темно. Лишь у иконы Троицы горела лампадка, а слева от нее в полутьме слабо сверкал образ Богоматери.

Мы подошли ближе.

На окладе иконы сидели десятки светлячков. Старинный киот у маленького приоткрытого окошка стал пристанищем для этих удивительных насекомых, спасавшихся от ненастья.

– Это просто волшебство, – прошептала Липа. – Какое невозможное украшение…

Снаружи вовсю шумела гроза. Струи ливня, казалось, слились в один нескончаемый поток. Последние просветы на небе исчезли за тучами, и мир погрузился в дождь. В часовне было сухо, чуть душно, тепло и таинственно. Присесть было некуда, поэтому я снял сюртук и разложил его на полу подкладкой вниз.

– Ваши родные уже, наверное, вас хватились, – сказал я, жестом приглашая Липу присесть и отдохнуть.

– Ничуть, – отозвалась девушка. – Они уверены, что я осталась у Аглаи. Так уже было много раз.

– Что же, укрыться тут и подождать явно лучше, чем промокнуть и схватить лихорадку. Перед свадьбой-то…

– Ах, вы уже знаете? Аглая рассказала? – кокетливо спросила Липа.

– Нет, Надежда Кирилловна как-то упомянула об этом. О вашем приданом и о том, что благородное семейство вашего избранника слишком высоко ценит свое благородство.

Липа, подобрав мокрый подол платья, села рядом со мной на сюртук, по-детски поджав под себя ноги.

– Слишком высоко, – согласилась она. – Ну а мне все равно, что мой отец занимается торговлей скотом. Зато долгов карточных у него нет и дом наш не заложен.

– Значит, вы против вашего союза?

– Если говорить по правде, то нет. Представляете, не против! Мой нареченный беден, но его титул откроет многие двери и мне, и моему отцу. И знаете, новое положение даст мне чуть большую свободу, нежели теперь, может, и гораздо большую. Да уж не так и противен мне жених. Он не стар, он учтив и образован. Осталось только договориться о том, во сколько голов скота они оценивают свою фамилию и титул. Правда, это занятно? Титул, стоивший нескольких тысяч коров, оплаченной закладной и большого дубового шкафа с итальянской резьбой. Вам смешно? Мне – очень! И когда я появлюсь на свадебном балу, то среди розовых мраморных колонн залы я буду представлять себе не людей, а тысячи пасущихся и мычащих буренок, и закладные будут играть в карты за ломберными столиками… Право, это очень мило! Вы осуждаете меня?

– Даже мысли не было.

– Ах, а я себя иногда осуждаю! Вы, наверное, думаете, что я должна любить и потому быть счастливой, либо же быть несчастной и страдать оттого, что судьба связывает меня с чужим человеком против моей воли? Но открою вам секрет: все неверно! Мне было бы скучно просто любить. Страдания мне более отрадны, и эта свобода тоже, когда я могу приходить сюда по ночам, чтобы побродить по кладбищу и подумать о своем. Да, представьте, меня тут несколько раз замечали – ночью, среди могил – и ни разу не решились даже близко подойти, а я ведь умышленно прихожу сюда именно в светлом платье.

– Это просто удивительно! Я не успел заметить в вас склонности к меланхолии и мистицизму.

– Это самая оберегаемая моя тайна. Я и вправду полюбила это кладбище, а если бы это заметили дома, то эти прогулки мне бы тут же запретили. Но не запрещают. И, стало быть, не замечают. – И Липа вздрогнула.

– Вы озябли? – спросил я.

– Нет. И давайте сегодня будем говорить друг другу «ты». Вам, Миша, совсем не идет ваше «Михаил Иванович», – шутливо прогудела Липа, произнося мое имя. – Чересчур солидно для вашего юного и бледного лица!

– «Олимпиада» тоже звучит втрое длиннее и тяжелее, чем хотелось бы, – не остался я в долгу.

– Вот видишь, – будто бы улыбнулась в полутьме девушка, – значит, сегодня – Липа…

Мелкая сладкая дрожь волной прокатилась по моему телу.

– Липа, дай мне руку, – попросил я.

Боясь повернуться к ней лицом, краем глаза я заметил, как она медленно и аккуратно сняла перчатку, а потом потянулась и своими длинными тонкими пальцами взяла меня за руку.

У меня перехватило дух и застучало в висках. Казалось, время замерло, и никому не нужно было ни оправдываться, ни в чем-то признаваться, ни говорить о чем бы то ни было. Я остатками сознания мог только молиться, чтобы из глубины дождя внезапно не возникла перед нами чья-нибудь мокрая фигура, не вторглась в наше темное, теплое, мрачное и такое красивое убежище и не нарушила нашего уединения.

Липа положила голову мне на плечо. Я почувствовал своей щекой пряди волос, выбившиеся из ее прически, я услышал ее дыхание. Пальцы ее в моей руке почти не двигались, но, казалось, они говорили гораздо красноречивее любых слов – о любви, о вечных клятвах, данных друг другу мужчиной и женщиной перед Богом и людьми… А может, о том, что сейчас наши руки сплетены и что эта старая часовня, холод этого каменного пола, этот запах воска и ладана, этот дождь и этот миг только наши, и они навсегда останутся нашим общим воспоминанием.

Я любовался пальцами Липы в моей руке, а потом вдруг поцеловал их. И еще. И еще… Мысли, стук сердец, дыхание, время – все остановилось и растворилось в темноте часовни.

Но дождь, увы, заканчивался. Небо посветлело, и казалось, что ночь обратилась вспять. Нужно было возвращаться.

Мы поднялись. Я нехотя надел свой сюртук, и Липа отряхнула пылинки с его рукавов и воротника. Я повернулся к ней и, едва удержавшись от того, чтобы не поцеловать ее, только бережно поправил непослушный локон, вьющийся у ее виска. Еще несколько мгновений мы стояли и смотрели друг другу в глаза, не промолвив ни слова.

Потом мы вышли за дверь. Наших раскрасневшихся лиц коснулся свежий вечерний ветер. Липа снова взяла меня за руку, и мы, прыгая через лужи, закружили вокруг могил по пути к воротам кладбища.

– Теперь мы снова в мире людей, и нам снова придется быть осторожными, – сказала Липа. И, помолчав, добавила: – Зато теперь у нас есть тайна.