Виктория и Сергей Журавлевы – Точка после «ять» (страница 12)

Она подошла ко мне вплотную и поцеловала меня прямо в губы.

От калитки ее дома я с легким кружением в голове и на ставших будто бы ватными ногах неторопливо доплелся в сумерках до усадьбы Савельевых. Ворота были уже закрыты, но внизу под ними оставалась щель, которую обычно по ночам закладывали доской-подворотней. Щель эта была достаточно широкой для того, чтобы протиснуться в нее взрослому человеку, но после дождя под воротами разбухла такая грязь, что войти в дом инкогнито этим путем я не отважился.

Свернув за угол и пройдя дальше вдоль ограды, я добрался до уже знакомой мне калитки. Она бесшумно распахнулась передо мной. Я скользнул по дорожке к дому и мягко толкнул дверь черного хода, которая тоже оказалась незапертой. Я мысленно поблагодарил Аглаю за предусмотрительность и неслышно, как тень, не скрипнув на лестнице ни единой половицей, поднялся к себе.

Уже лежа в постели, по обыкновению, с карандашом в руке листая свою записную книжку, я не мог не думать о Липе. Все события ушедшего дня просто померкли в моей памяти, вытесненные одной – главной – новостью и переполнявшими меня чувствами. Случившееся казалось мне сном. И перетекая сознанием из мнимого сна в настоящий, я видел Липу, которая обворожительно улыбалась мне, как тогда, при прощании, перед тем как скрыться за калиткой. И клянусь, что эту улыбку я буду хранить в своем сердце до самого конца жизни…

Глава VI

Савельевский дом пробыл в нашем распоряжении три дня. На руку нам был не только отъезд Надежды Кирилловны, но и заметная в связи с ним утрата ретивости в делах со стороны кухарки и горничной, посему Аглае не приходилось особенно утруждаться в изобретении поручений, дабы отослать прислугу из дому. Данилевский и Липа, напротив, зачастили к нам. Они являлись в гости прямо к завтраку, успев по пути через уже согретый солнцем сад своим смехом и шутками распугать прочь из сиреневых кустов всех соловьев и зарянок, неделикатно прервав их восторженные утренние концерты. Расставались же мы лишь под вечер, после ужина и душистого чая, когда по небу уже разливался закат, зной в саду уступал место прохладному ветру, несшему аромат ирисов, пионов и белой акации, и стрижи резво бросались вдогонку за шмелями, стремясь посытнее поужинать на сон грядущий.

Днем же мы внимательно – комнату за комнатой – осматривали дом. Верхние покои, кладовые, чердаки – пядь за пядью мы осмотрели, ощупали и простучали все стены, полы, потолки и мебель. К концу третьего дня поисков оставалось признать, что наши усилия оказались тщетными. Мы ничего не нашли.

К вечеру третьего же дня вернулась Надежда Кирилловна. Она выглядела утомленной и явно недовольной своей поездкой. Поэтому я предположил, что, если ее и занимали мужнины бумаги, в имении на Клязьме найти векселя ей тоже не удалось.

Мы с Липой подолгу беседовали обо всем этом, гуляя по узким извилистым дорожкам уже знакомого мне погоста. С приездом тетки мы снова вспомнили об осторожности, но наши сумеречные прогулки по кладбищу продолжились, поскольку именно там мы с моей возлюбленной не боялись быть увиденными вместе, и теперь я знал куда больше укромных тропинок, тайком ведущих от крыльца усадьбы Савельевых прямо до ее дома.

Однажды поздним вечером я, вернувшись домой уже знакомой дорогой, проскользнул в усадьбу через заднюю дверь и бесшумно поднялся по лестнице в свою комнату, залитую белым холодным светом луны. Наверное, уже в сотый раз я мысленно поблагодарил за мастерство тех плотников, что так добротно, почти ювелирно сработали этот тихий, безмолвный купеческий дом. Но потом вдруг меня словно молнией ударило…

Утром я, наскоро умывшись и надев свой костюм, выскочил в коридор. Оглядевшись, я одернул на себе сюртук и чинным шагом неторопливо спустился по лестнице. Потом так же поднялся. Потом снова сошел вниз и взбежал вверх. И еще раз. Затем всем своим весом я налег на резной набалдашник деревянных перил и попытался покачать его.

– Мишенька, вы себя сегодня хорошо чувствуете? – раздался из передней голос Аглаи. – Мы вас ждем к завтраку, а вы, кажется, уже в третий раз никак не дойдете до столовой.

Я еще раз сбежал вниз по ступеням.

– Очень вам советую, сестрица, проделать то же самое, – ответил я. – Попробуйте! Это просто удивительно!

Аглая подобрала подол платья и поднялась наверх.

– И что же здесь такого удивительного? – обернулась она ко мне.

– А вы не понимаете? От половиц – ни единого скрипа. – Я снова сделал по ступеням несколько шагов вниз и вверх.

– Ну, для этого не стоило устраивать такие забеги. Батюшка не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, и он любил рассказывать, что, когда строили этот дом, первый нанятый им плотник в ответ на его требование сработать лестницу ладно начал уверять, что дерево всегда скрипит, и отец велел его рассчитать и выписал другого аж из самой Самары! С тех пор прошло более десяти лет, и по сей день здесь так ничего и не заскрипело. – И Аглая ласково скользнула пальцами по деревянным перилам.

Я подхватил кузину под руку и зашептал:

– Вот в этом-то все и дело! Вы помните ту грозу и нашу ночную вылазку? Помните, что нас тогда остановило?

Аглая изменилась в лице.

Мы, озираясь, прошли к кабинету. Я взялся за ручку: дверь, как и в прошлый раз, громко и протяжно заскрипела.

Аглая подняла на меня взгляд, полный недоумения:

– Но она, кажется, всегда так…

– В том-то и дело, понимаете? – перебил я кузину.

– Нет, любезный братец, не понимаю, – похоже, начала сердиться Аглая.

– Дядя не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, но с несовершенством этой вещи он спокойно мирился.

– Вы полагаете? – девушка покосилась на дверь.

– Мы тут все бегали туда-сюда мимо нее, – сказал я. – Как, впрочем, и ищейки князя. И никому и в голову не пришло проверить!

Дверь была примечательной: большой, толстой, тяжелой, сработанной в венецианском стиле. Темное лакированное дерево блестело в лучах солнца, бьющего в окна кабинета. С внешней стороны панели были лаконично оформлены в виде удлиненных ромбов, окаймленных тонкими резными планками с растительными мотивами. Внутренняя же, кабинетная, сторона была настоящим произведением искусства – верхом мастерства итальянской резьбы по дереву. Из центра дверного полотна на нас взирала выточенная с мельчайшими подробностями морда оскалившегося льва, заключенная в резной круг; вокруг нее в профиль располагались так же искусно выполненные головы баранов – их мощные рога обвивала длинная и густая лавровая ветвь. Выше и ниже звериных барельефов к краям двери тянулись резные гроздья винограда: тонкие прожилки листьев, крупные гладкие ягоды, вьющиеся хвостики молодых побегов – все это было исполнено чрезвычайно скрупулезно. Тяжелая медная ручка, казалось, с трудом пробивалась наружу сквозь все это замершее изобилие флоры и фауны.

Мы внимательно осматривали дверь с обеих сторон, постукивали костяшками пальцев по панелям, вертели ручку, нажимали на головы, глаза, носы и зубы животных, на львиные уши и бараньи рога, на виноградные кисти и листья в надежде, что где-то сработает тайный механизм.

– Ничего, – хмыкнула Аглая.

– Проверять последовательно каждый вершок, – проговорил я себе под нос, осматривая петли.

Потом я просунул пальцы под дверь и ощупал ее края изнутри и снаружи. Затем встал на цыпочки и провел рукой по верхней грани дверного полотна.

– Похоже, там сверху есть какая-то небольшая неровность, – выдохнул я, откашливаясь и отряхивая испачканные в пыли ладони.

Аглая вынула из рукава платок и протянула его мне. Я вытер пальцы и огляделся.

В кабинете, кроме хозяйского тяжелого стола, бюро, шкафа, кресла и небольшого диванчика, стоял еще видавший виды стул, обтянутый потертым бархатом, но выглядел он не слишком-то прочно.

– Миша, вы думаете, что нужно осмотреть дверь сверху? – спросила Аглая, заметив, что я взглядом примериваюсь к стулу. – Если хотите, я могу забраться туда. Меня он, пожалуй, сдюжит.

Я подтащил стул к двери. Сбросив домашние туфли, Аглая оперлась ладонью на мое плечо и встала на сиденье.

– Тут, наверху, явно какая-то планка… – проговорила она сверху, нажимая рукой на край двери.

Вдруг из-под ее пальцев послышался негромкий щелчок. По лицу Аглаи я понял: она что-то нашла. Кузина, привстав на цыпочки, заглянула куда-то будто бы внутрь двери, а затем, помедлив секунду-другую, запустила в невидимый для меня проем пальцы.

Она, сосредоточенно нахмурившись и закусив губу от азарта, начала что-то искать, потом пыталась нечто подковырнуть, зацепить, а потом – и вытянуть наружу, с возгласами досады и раздражения теряя и роняя это нечто обратно. Подув на пальцы и помахав ими в воздухе, она снова принималась за дело с утроенным усердием.

А затем я с замиранием сердца увидел толстый конверт из плотной грубой серой бумаги. Под рукой Аглаи он медленно и неохотно полз из недр тайника наружу, то и дело застревая, будто таинственная дверь, словно вышедшая из старой арабской сказки, не желала по своей воле отдавать хранимую ею тайну пытливым бесцеремонным чужакам, позабывшим благоговейно произнести перед ней древнее магическое заклинание.

Наконец конверт выскользнул из тайника и шлепнулся на пол. Аглая снова щелкнула потайной заглушкой, спрыгнула со стула и схватила меня за руку. Мы, совершенно ошеломленные, стояли над конвертом и молчали.