Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 64)

Славный брат! Было так приятно слышать, как он повторяет то, что от него ожидалось.

— Мы не только должны поддержать Императора против Людовика и турок в Морее, но ему нужны и деньги.

— Сколько?

— Ежегодная выплата в пятьсот тысяч талеров.

Георг Вильгельм присвистнул. Затем сказал:

— Что ж, мы сможем это сделать… вместе.

«Вместе? — подумал Эрнст Август. — Бóльшую часть придется взять с Целле». Но почему бы и нет? У Георга Вильгельма были деньги, и это была инвестиция в будущее процветание дома Брауншвейг-Люнебург.

— Ему также требуется войско в девять тысяч человек.

— А что взамен этих уступок?

— О, об этом не беспокойся. Я настоял на твердом обещании. Курфюршество — не немедленно, но определенно, и как только оно может быть удобно пожаловано. И Оранский обещал сделать все, что в его силах, чтобы включить Софию в линию престолонаследия. Ну что, брат, хорошая это сделка? И разве ты не в восторге от того, что выдал дочь за моего сына?

— Я вижу, — ответил Георг Вильгельм, — что она заключила наилучшую из возможных партий. И что меня радует, так это то, что мы снова сблизились.

Эрнст Август встал и обнял брата за плечи. Георг Вильгельм был утешен.

Как он и предполагал, Эрнст Август рассказал Кларе о том, что происходит.

— Курфюршество, — сказала она. — Это порадует моего господина.

— Я всегда этого хотел, — признался Эрнст Август. — Я шел к этому годами.

— Это мне хорошо известно. И если бы не твой брат, ты не был бы так близок к цели. Клянусь, он предоставляет бóльшую часть этих пятисот тысяч талеров — и многие солдаты придут из Целле.

— А почему бы и нет?

— Согласна. Пусть платит. Какая удача, что мы устроили этот брак с Целле.

— Это был гениальный ход.

— Надеюсь, ты помнишь, кто так много сделал для его осуществления.

Эрнст Август рассмеялся.

— Я никогда не отрицал, что Платены сыграли свою роль.

— Ты получил свою награду.

— Ты намекаешь, что они не получили своей?

— Барон! — фыркнула она. — Это не слишком звучный титул.

— А как насчет Графа?

— Очаровательно.

— И это сделает тебя счастливой?

— Попробуй. Клянусь, ты будешь доволен своей счастливой Графиней.

Эрнсту Августу требовались блестящие командиры, чтобы вести его людей, и его сыновья, Карл и Максимилиан, обратили его внимание на графа Кёнигсмарка.

Эрнст Август уже заметил Графа, который наделал немало шума в Ганновере. Прежде всего, после смерти дяди, Отто Вильгельма, он слыл одним из богатейших людей Европы и не делал из этого тайны, судя по тому, с каким размахом жил.

По-видимому, он намеревался пробыть в Ганновере некоторое время, ибо купил себе дом недалеко от Альте Пале и завел там хозяйство такой пышности, что о нем говорила вся округа. Он нанял двадцать девять домашних слуг; а когда отправлялся в путь, пусть даже недалекий, ехал в кавалькаде из пятидесяти лошадей и мулов. Столь многочисленная свита, прислуживающая одному молодому человеку, несомненно привлекала внимание. Более того, он был поразительно красив и роскошно одет. Он привез с собой гардероб, который собрал не только в Саксонии, но и во Франции.

Эрнст Август слышал от младших сыновей, что Кёнигсмарк — самый интересный молодой человек при дворе. Поэтому он попросил представить его.

Молодой человек явился во всем блеске: камзол из оленьей кожи, расшитый серебряной нитью, великолепный шелковый жилет; но еще более поразительной, чем его элегантность, была его красивая внешность. Он был молод, с ясным взором и чистой кожей, и, как предположил Эрнст Август, примерно одного возраста с его Георгом Людвигом. Но какой контраст! Конечно, Георг Людвиг был хорошим солдатом, а солдаты полезнее стране, чем денди; но в осанке этого молодого человека было нечто, подсказывающее, что он не фат. Элегантная красота была дарована ему природой, и он был бы глупцом, если бы ею пренебрег.

Юный Карл был явно очень впечатлен им.

Эрнст Август задал несколько вопросов о Саксонии и других европейских дворах и с интересом обнаружил, что граф Кёнигсмарк путешествовал так же много, как и он сам. Кёнигсмарк не был дураком; он понравился Эрнсту Августу.

— Что скажете, Граф, — спросил он, — если я предложу вам чин полковника в моей Гвардии?

— Я выразил бы глубокую благодарность, Ваше Высочество, и заверил бы вас в своем желании служить вам верой и правдой.

— Тогда он ваш. Но должен сказать вам вот что: великих денежных наград не ждите. Здесь мы расцениваем такой пост как честь.

— Я так его и расцениваю, — ответил Кёнигсмарк. — Что же до денег… у меня достаточно средств для моих нужд, и я не забочусь о том, сколько должны платить солдату.

— Значит, вы тот человек, что мне нужен.

Граф Кёнигсмарк ликовал. Теперь он мог приходить и уходить из дворца, когда ему вздумается. Никто не станет допрашивать полковника ганноверской Гвардии Герцога. Это означало, что он сможет видеть Софию Доротею чаще, и ему не придется ждать, пока кто-то из ее деверей проводит его в ее покои.

Он был в восторге. Это приблизило его к женщине, которую он жаждал сделать своей возлюбленной.

Наконец София Доротея была счастлива. Каждый день она видела Кёнигсмарка, и он не оставлял у нее сомнений в своих чувствах. Как полковник Гвардии, он имел свободный доступ во дворец, но остаться наедине им было невозможно, хотя иногда, когда он был на службе в садах, она выходила на прогулку, и они наслаждались возможностью видеть друг друга.

Принц Карл знал, что они влюблены друг в друга; он восхищался ими обоими, а поскольку ненавидел своего брата, то не видел причин, почему бы его невестке и красивому Графу не наслаждаться обществом друг друга. Всякий раз, навещая Софию Доротею, он просил Кёнигсмарка сопровождать его, и так в ее покоях собирался маленький тесный круг. Максимилиан — сам немного влюбленный в Софию Доротею — тоже приходил; и даже самый младший из сыновей Эрнста Августа, Эрнст, которому было лет пятнадцать или шестнадцать и который испытывал огромное восхищение перед Кёнигсмарком, часто присоединялся к ним. Элеонора фон Кнезебек была в восторге от перемены в своей госпоже и от того, что с приездом Графа в Ганновер их жизнь вырвалась из серых будней, поэтому, когда Кёнигсмарк намекнул, что хотел бы посылать письма Софии Доротее и получать от нее ответы, именно Элеонора фон Кнезебек заверила их, что они могут доверить ей доставку этих записок в нужные руки.

Как приятно, думала София Доротея, знать, что ты любима — и таким галантным джентльменом, как Кёнигсмарк! Некоторое время она довольствовалась тем, что плыла по течению в мечтательном романтическом настроении, в мире вздохов о невозможном и надежд, которые, как она верила в глубине души, никогда не смогут осуществиться.

Кёнигсмарк был пылок. Он уверял ее, что любит ее так, как никогда прежде не любил; он не только говорил ей это, но и писал в записках, которые приносила ей взволнованная Кнезебек.

Жизнь обрела для нее новый смысл — но ее мечты никогда не могли сбыться.

Будь что будет; она должна пожить немного в своем мире грёз.

Георг Вильгельм привез свою Герцогиню в Ганновер, когда предстояли обсуждения с братом того, как удовлетворить требования Императора Леопольда. Это дало герцогине Элеоноре шанс побыть с дочерью и внуками, и хотя она ненавидела посещать Ганновер, где знала, что герцогиня София, по крайней мере, ей не рада, она была счастлива возможности увидеть дочь.

Она была в восторге, заметив перемену в Софии Доротее, и ее страхи улеглись. Возможно, говорила она себе, она ошибалась, а Георг Вильгельм был прав.

София Доротея приветствовала ее тепло; дети были очаровательны; а поскольку дочь не выказывала желания говорить о Георге Людвиге и своем браке, Элеонора не задавала вопросов и утешала себя мыслью, что дети возмещают всё то счастье, которого София Доротея лишена с мужем.

Предстоял грандиозный бал, и Элеонора отправилась в покои дочери, чтобы посмотреть, как женщины одевают ее. Как она была очаровательна. И как сияла. Не могла она так выглядеть и быть по-настоящему несчастной. На ней должен был быть белый атлас, который так подходил к ее темной красоте.

— И цветы, Маман, — объяснила она. — Живые цветы в волосах и никаких драгоценностей.

— Никаких драгоценностей! Тогда ты наверняка будешь единственной дамой на балу без них.

— Графиня фон Платен наденет достаточно, чтобы возместить мое отсутствие оных, — со смехом сказала София Доротея.

Когда ее дочь вошла в большой зал, герцогиня Элеонора ощутила огромную гордость; она взглянула на Георга Вильгельма и увидела, что глаза его подернулись влагой. Значит, он тоже был тронут.

Там была и графиня фон Платен. Вульгарно ослепительная в своих богатых красных одеждах, с щеками, накрашенными так же ярко, как алые складки ее юбок; ее великолепная шея и плечи были открыты, грудь — наполовину обнажена и, как и предсказывала София Доротея, сверкала бриллиантами.

С возвышения, где она сидела с Эрнстом Августом, герцогиней Софией и их почетными гостями, Элеонора наблюдала за пьесой, которую давали в их честь, а затем, после ужина, в бальном зале увидела, как дочь открывает бал с отцом. Георг Вильгельм был все еще красив, а София Доротея, конечно же, очаровательна. Как мудро было надеть простой белый наряд, живые цветы — своим шармом и красотой она выделялась среди всех.