Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 35)

Георг Людвиг начал рассказывать о Ганновере, сухо перечисляя подробности, которые могли вызвать лишь зевоту у слушателей, пока Карл не сказал:

— Я вижу, вы такой затейник, что очаруете моих друзей на всю ночь, если я не прерву ваше повествование. — И добавил по-английски: — И я также вижу, что вы ввели некоторых из них в заблуждение, будто ночь уже наступила. Бекингем, прошу вас, перестаньте храпеть; это не слишком элегантно.

— Ваше милостивое Величество, я открыл средство от бессонницы.

— Его Светлость делает комплимент вашей речи, — сказал Карл Георгу Людвигу.

— Я не понимаю языка, на котором вы говорите, — пробормотал Георг Людвиг.

Бекингем продолжил:

— Его Высочеству следует рассказывать о Ганновере. Это послужило бы страждущему от бессонницы миру лучше, чем опиум.

— Я провожу вас к Королеве, — сказал Карл Георгу Людвигу. — Она пожелает поприветствовать вас.

Так, в обществе Карла, Георг Людвиг прошел через залы Уайтхолла, пока они не добрались до покоев Королевы; и там была черноглазая португалка — Королева Англии. «Бесплодная», — подумал Георг Людвиг, и в его глазах это было самой интересной ее чертой, поскольку именно это делало его визит столь важным. Она была мягкой и любезной, и когда он попытался поцеловать край ее платья, она грациозно воспротивилась этому, словно желая помешать ему, и вместо этого протянула для поцелуя руку. Все это показалось Георгу Людвигу довольно глупым; он в любом случае считал недостойным для мужчины целовать подол женского платья, но, похоже, здесь так было принято, и черноглазый Король, к которому он начинал испытывать недоверие, потому что не мог его понять, казалось, ожидал этого.

Карл взял Георга Людвига под руку, после того как тот попытался немного поговорить с Королевой и ее дамами, и сказал: он догадывается, что гость жаждет встретиться с принцессой Анной. Но, возможно, он встретил достаточно членов семьи на сегодня, так что, если он явится в королевские покои на следующий день, его племянница будет очень счастлива поприветствовать родственника.

Лондон был привлекателен, подумал Георг Людвиг. Ему нравились блеск и оживление улиц. Ему нравились женщины с выставленной напоказ грудью, с накрашенными лицами и мушками, и их приветливые глаза. Они выставляли себя в окнах, в то время как толстые, уютного вида женщины внизу призывали его войти в их дома, когда он проходил мимо. Он не понимал их языка, но в такого рода сделках слова были излишни. Его дядя Руперт предупреждал его, чтобы он не попал в беду из-за женщин, потому что именно это случилось с Вильгельмом Оранским, когда тот приезжал к этому двору. Был большой скандал, когда Вильгельм, напоенный озорными друзьями Короля, разбил окна в покоях фрейлин и пытался добраться до них. И это был Вильгельм Оранский — человек, не слишком жаловавший женщин. Что же может случиться с похотливым конюхом из Ганновера!

— Эти люди, — предостерег принц Руперт со своей постели (в последнее время, как он сказал Георгу Людвигу, он проводил там много времени, так как его беспокоили ноги), — любят шутить; и особенно охотно они подшучивают над наивными молодыми иностранцами. Так что будь начеку.

Георг Людвиг решил быть осмотрительным. Поэтому улицы привлекали его больше, чем двор, особенно модный Мэлл, где по утрам появлялся Король — либо демонстрируя свое мастерство в игре в пэлл-мэлл, либо прогуливаясь среди людей, которые обращались к нему без церемоний, пока разносчики выкрикивали свои товары. Цветочницы, молочницы и торговки апельсинами бродили в толпе; и все, казалось, были заняты какой-то игрой во флирт и тайные свидания.

Это был завораживающий город, решил Георг Людвиг. Лавки с выставленными на продажу товарами, среди которых, естественно, было изобилие лент, кружев и мушек для лица; продавцы баллад, распевающие свои песни, пока печатные листы трепетали на ветру; театры и царящий вокруг них ажиотаж; кареты, которые с грохотом пробирались сквозь толпу, а их набеленные седоки с мушками на лицах часто опускали окна, чтобы крикнуть что-то другу или бросить платок тому в толпе, с кем желали завести знакомство.

Все это было пестрым, чужеземным, волнующим — и в Ганновере не было ничего похожего.

И все же Георг Людвиг был настороже. Он не желал быть выставленным на посмешище, как это случилось с его родственником Вильгельмом Оранским.

Он жаждал увидеть принцессу Анну, ибо уже начал задумываться, каково это — жить в этом городе, и полагал, что это пришлось бы ему по вкусу.

Карл приветствовал его с любовью.

— А, — сказал он, — теперь к принцессе Анне. Я покажу свое расположение к вам, позволив поцеловать ее.

— Поцеловать ее в щеку? — спросил Георг Людвиг.

Смуглое лицо озарилось ослепительной улыбкой.

— В губы. Это английский обычай. Вы обнаружите, что у нас есть весьма приятные английские обычаи. Но, без сомнения, у вас в Ганновере есть столь же приятные.

Георг Людвиг почувствовал себя неловко, не зная наверняка, не смеется ли над ним Король.

А вот и принцесса Анна — пухлая, румяная, с подслеповатыми глазами, довольно миловидная, но все же склонная смотреть на него с подозрением. Она помнила, как поспешно выдали замуж ее сестру, и гадала, не собираются ли они проделать то же самое с ней. Она слышала неблагоприятные отзывы об этом молодом человеке, сыне кузины ее отца Софии. Он ей решительно не нравился; она сравнивала его с графом Малгрейвом, к которому питала весьма романтические чувства и которого из-за этого недавно отослали в Танжер.

— Ну же, — воскликнул Карл. — Приветствуйте даму.

Георг Людвиг, холодно оглядывая Анну, заметил критику в ее глазах. Если он не нравился ей, то и она не нравилась ему. Ей следовало бы знать, что их встреча была устроена по политическим причинам.

Холодно он коснулся ее губ своими, остро чувствуя насмешливый взгляд Короля.

— Отличная встреча! — сказал Карл. — А теперь, возможно, вы не откажетесь проводить Принцессу вон в тот альков и рассказать ей о добродетелях Ганновера.

Георг угрюмо посмотрел на Принцессу, которая ответила ему холодным взглядом.

Они сели там, где было указано, и он заговорил по-французски.

Она ответила, что не владеет этим языком свободно, и не мог бы он говорить по-английски.

Английского он не знает, ответил он; и она посмотрела на него высокомерно, словно желая сказать, что те, кто не умеет говорить на английском языке, достойны лишь глубокого сожаления.

Разговор был вялым и сбивчивым, пока Король не прислал одного из придворных им на выручку.

***

Бернсторф, главный министр Целле, смотрел в пылающий огонь в своих личных покоях и думал о будущем.

Он будет богат. Эрнст Август дал понять, что щедро вознаградит его. В ящике его кабинета была заперта золотая табакерка с бриллиантами, за которую дадут огромную цену, когда он ее продаст; а сделает он это, как только найдет подходящего покупателя, и это лишь предвкушение того, что грядет, как намекнула Клара фон Платен; а всем было известно, в какие тайны посвящает ее любовник.

У него будет своя земля; он не будет зависеть ни от кого — сам себе господин, устанавливающий свои правила. И ждать осталось недолго, ибо теперь открывались возможности обогащения из других источников.

Посланник из Голландии ясно дал ему понять: если он сможет убедить герцога Целльского согласиться на брак дочери с кузеном Георгом Людвигом, он будет вознагражден поистине великолепно.

А почему бы и нет? Он заслужил награду, учитывая, что Герцогиня ненавидит Ганновер и всех, кто с ним связан, и никогда не позволит, чтобы ее обожаемую дочь, ее драгоценную овечку, принесли в жертву чужим прихотям. Это была грандиозная задача: настроить Герцога против Герцогини, разорвать союз с Вольфенбюттелем и заключить новый с Ганновером! Большинство сказало бы, что он пытается совершить невозможное. И так оно, пожалуй, и было — несколько лет назад, даже несколько месяцев назад.

Герцог любил свою Герцогиню так же преданно, как и прежде — как жену и женщину. Но раньше он смотрел на нее как на богиню. Бернсторф полагал, что ему удалось умерить обожание Герцога. Мало-помалу, в течение нескольких лет, он постепенно подтачивал тот пьедестал, на который Герцог возвел свою жену. Она все еще была красива; преданная жена и мать, этого не изменить. Но была ли она тем всеведущим существом, каким Герцог когда-то ее считал? Он определенно испытывал некоторое недовольство из-за нее; именно она диктовала политику Целле. Нелепо, чтобы такое положение дел продолжалось — так указывал Бернсторф. «Нелепо» было верным словом — ибо человек, позволяющий женщине управлять собой, всегда будет мишенью для насмешек. Своим отношением Герцогиня превращала Герцога в пустое место; ей следовало бы знать, что управлять своим государством — долг и привилегия Герцога.

Герцог начал понимать это. Время от времени он настаивал на своем, что порой шло вразрез с желаниями Герцогини. Не то чтобы он непременно жаждал этого решения; но это было дело принципа, как указывал Бернсторф; что до самого Бернсторфа, он всегда выступал на стороне Герцога против Герцогини.

А теперь это дело со свадьбой. О чем думали его голландские друзья? Разве они не знали, что Георг Людвиг находится в Лондоне с целью встречи с принцессой Анной? Поэтому было безопасно предложить возможность этого брака, ведь крайне маловероятно, что он когда-либо состоится.