Виктория Холт – Молот шотландцев (страница 57)

— Ничто не вернет их, — сказал дядя. — Жаль, что твой отец ввязался в такую битву. Он был обречен на поражение.

— Я горжусь им! — вскричал Уильям. — Я отомщу за него и за брата.

— Сперва ты должен позаботиться о спасении собственной жизни. Ты в розыске… и теперь ты сэр Уильям. Ты должен позаботиться о матери и брате.

Уильям дрогнул, осознав, что это значит. Его отец… его брат… мертвы в один день. А он — глава семьи. Он посмотрел на мать. В своем горе она казалась хрупкой.

— Матушка, — сказал он, — я должен доставить вас в безопасное место. Вы ни в чем не виновны.

Дядя сказал:

— Сделай это как можно скорее. Отвези ее к ее брату, Рональду Кроуфорду. Он дружен с губернатором Эйра и, я не сомневаюсь, сможет убедить его, что твоя мать невиновна в том, что они назовут изменой. Но тебя он спасти не сможет, Уильям. Тебя ничто не спасет. Ты в розыске.

— Я это хорошо знаю, — сказал Уильям.

— Тогда увези отсюда свою мать. Убедись, что она в безопасности, а затем… береги себя.

Это был здравый совет. Той же ночью они покинули Дунипейс и в положенный срок прибыли в Кросби, в дом брата леди Уоллес. Выслушав их рассказ, он сказал, что его сестра должна остаться под его защитой, но спасти Уильяма он ничем не может. И Уильям, чувствуя, что его мать в надежных руках, поехал дальше. Но он не уехал далеко, ибо хотел быть рядом с матерью на случай, если ей понадобится его помощь, и остановился в Окинкруве на берегу реки Эйр, примерно в двух милях от одноименного города. Здесь жили его дальние родственники, и он подумал, как же ему повезло иметь столько семейных связей, на чью помощь можно было рассчитывать в трудную минуту. Владельцем поместья был сэр Дункан Уоллес, и он, конечно, не мог отказать в приюте родичу.

Но Уоллес был в опасности и должен был соблюдать величайшую осторожность. Разумнее было бы сделать вид, что он просто усталый путник, попросивший ночлега на несколько ночей, прежде чем продолжить свой путь. Здесь Уильяма никто не видел, так что он мог скрыться под чужим именем, и если он на это пойдет, сэр Дункан мог предложить ему приют.

Уильяму ничего не оставалось, как принять эти условия. Ему нужно было несколько дней, чтобы обдумать свой следующий план действий. Баллиол был очень непопулярен, и Уоллес хотел бы видеть на его месте другого. Роберт Брюс имел по меньшей мере такие же права на трон и был смертельным соперником Баллиола. Брюс был стариком, но у него был сын, и Роберт Брюс-второй удачно женился, приобретя таким образом земли и титулы графа Каррика. У него даже был сын — еще один Роберт, — который, по слухам, был прекрасным воином и честолюбивым человеком. К несчастью, Брюсы заключили соглашения с Англией; в Карлайле они присягнули на верность на мощах и мече Томаса Бекета. Если бы Брюсы не были так готовы исполнять требования Эдуарда, если бы они взялись за оружие против него, Уильям был бы готов поступить к ним на службу.

Но это было не так. В Шотландии не было регулярной армии. Единственными, кто протестовал, были те, кто, подобно Уильяму Уоллесу, действовал в одиночку. Это было бесполезно. Следовало собрать войско. Если бы он только мог! А вместо этого он должен был таиться под чужим именем, ожидая возможности, которая, казалось, никогда не представится.

Убитый горем от потери отца и брата, раздосадованный тем, что стал беглецом, он кипел от ярости, бушевал и страдал в молчании, размышляя, что ему делать дальше и куда идти.

Но прятаться в доме сэра Дункана было для него так мучительно, что он не мог побороть искушения выбраться наружу, и, позаботившись о том, чтобы не привлекать к себе внимания одеждой, он часто совершал вылазки в город. Когда он видел там английских солдат, ему с большим трудом удавалось сдерживаться, но мысль о том, что, если он выдаст себя и будет пойман, Шотландии от этого будет мало проку, заставляла его быть очень осторожным.

Губернатором Эйра был лорд Перси, и он стремился напоминать шотландцам, кто здесь хозяин. Его английские солдаты были повсюду в городе и с большим удовольствием демонстрировали шотландцам свое превосходство. Они любили вызывать их на состязания в силе, в которых было благоразумнее позволять им побеждать.

Однажды, прогуливаясь по улицам, Уильям наткнулся на небольшую группу людей, наблюдавших за человеком исполинского роста, который, раздевшись до пояса, играл могучими руками и бугристыми мышцами.

Он привлекал внимание к своему великолепному телосложению. Он англичанин, кричал он. В Англии много таких, как он. Найдется ли хоть один шотландец, что сможет с ним сравниться? Если да, пусть выйдет вперед.

— Пусть двое из вас выйдут, и я покажу вам, как могу поднять двоих одновременно. Выходите. Выходите. Что, боитесь?

Он схватил двух зевак-юношей и, оторвав их от земли, швырнул так, что они ударились о грубую стену. Толпа заискивающе хихикала, а двое молодых людей, поднявшись, в синяках и ссадинах, поспешили как можно скорее ретироваться.

— Храбрые шотландцы! — вскричал великан. — Стоите и рты разинули. Никто больше не бросит мне вызов? Тогда смотрите, я сам брошу вам вызов. Вот большой шест. Дайте мне грот, и за это вы получите привилегию нанести мне один удар по голой спине. Вы увидите, для меня это будет все равно что муха села. Ну же, ты…

Он выбрал из толпы молодого человека, который, смутившись, достал свой грот. Великан взял его, рассмотрел, кивнул и сунул шест в дрожащие руки шотландца. Толпа глазела, пока шотландец наносил удар. Великан повернул голову.

— Ты меня ударил? Да благослови тебя Господь, мой маленький шотландский паренек, я и не заметил. Подумал, легкий ветерок коснулся, не более того.

Толпа рассмеялась, и сконфуженный шотландец ретировался, лишившись и грота, и достоинства.

Уильям, наблюдая за этим, почувствовал, как у него зачесались кулаки. Он оценил великана. Сильный человек, да, но он сам был не слабее. Великан был высок, но и Уильям был ему ровня, при этом менее мясист, а значит, проворнее. Клянусь Богом, стоило отдать грот, чтобы нанести ему удар, который он будет помнить долгие месяцы.

Он шагнул вперед.

— А, — вскричал великан, — вот еще один храбрый шотландец.

— Вот грот. Давай шест, — ответил Уильям.

— Конечно, конечно, мой милый господин. Вот шест. Ну же, я готов.

Уильям поднял шест; вложив в удар всю свою силу, он опустил его на спину великана. Раздался хруст; великан пошатнулся и рухнул ничком. Хребет его был сломан.

Раздался возглас ужаса. Наблюдавшие солдаты бросились к своему бойцу. Уильяма тотчас окружили.

— Клянусь Богом, он мертв, — сказал кто-то. Они набросились на Уильяма. — Ты убил его.

— В честном бою, — ответил Уильям.

— Ты… шотландец!

— А ты… англичанин.

Это был сигнал. Они ринулись было схватить Уильяма, но он их опередил. Шестом, что был у него в руках, он сбил с ног двоих, а затем, отбросив его, выхватил из-за пояса кинжал. Вскоре пятеро из них уже лежали на булыжниках… мертвые.

Он знал, что нужно уходить. Найти свою лошадь, скакать как одержимый и убраться как можно дальше от этих разъяренных людей.

Но он не мог. Толпа была слишком плотной. Его окружили. Все хотели взглянуть на человека, убившего великана.

Он развернулся, чтобы драться, но англичан было слишком много. Он лягнул ногой, и один из них, скорчившись от боли, отшатнулся, но на его место тут же встал другой.

Его схватили и поволокли прочь.

— В тюрьму! — скандировали они. — Бросить его в тюрьму!

Ему повезло, что они не знали, кто он такой, иначе ему бы уготовили жестокий конец. А так он был просто шотландцем, который принял вызов, убил вызвавшего, а затем прикончил еще нескольких в завязавшейся драке. Подобные кровавые стычки, заканчивавшиеся смертью, были делом обычным. Но он убил англичан, а сам был шотландцем, и за это его следовало бросить в тюрьму, пока не решат, что с ним делать.

Старая тюрьма в Эйре была смрадным местом. Камера его была так мала, что он, человек высокий, не мог в ней выпрямиться во весь рост. Света в ней не было, и он, привыкший к свежему воздуху, с трудом переносил его отсутствие. Он едва мог пошевелиться; зловоние сводило с ума; из щелей вылезали крысы и наблюдали за ним. Во тьме он видел их желтые глаза. Он знал, что они ждут, пока он ослабеет настолько, что не сможет с ними бороться, и тогда они нападут.

Он был в отчаянии. Его светлая мечта развеялась; ее смела уличная потасовка. Какой же он был дурак. Не следовало ему бросать вызов великану; не следовало терять голову и убивать тех англичан. Ему стоило усвоить урок после истории с сыном Селби.

Он никогда не мог обуздать свою ярость. Он слишком глубоко чувствовал унижение своих соотечественников. Именно из-за этого пыла он и поклялся посвятить свою жизнь делу своей страны; и из-за него же он оказался здесь… в этой страшной тюрьме. И как ему было отсюда выбраться? Раз в день сквозь решетку ему просовывали еду. Всегда протухшую селедку, соленую из бочки… несъедобную ни для кого, кроме умирающего с голоду; и с ней немного воды… ровно столько, чтобы он не умер. Если бы не это, он бы подумал, что о нем забыли.

Поначалу он пытался придумать способ побега. Он колотил кулаками по каменным стенам, пока не сбил их в кровь; он пытался отогнуть железные прутья двери, но даже его сила не могла их поколебать. Затем на диете из вонючей селедки и воды силы начали покидать его, и на него нашло отчаяние.