Виктория Холт – Королевские сестры (страница 1)

Королевские сестры

Джин Плейди

МУЖ ДЛЯ АННЫ

Принцесса Анна, с юных лет не привыкшая спешить, медленно шла по шпалерной зале Сент-Джеймсского дворца, мечтательно улыбаясь шелковым полотнам, изображавшим любовь Венеры и Марса, которые были недавно вытканы для ее дяди-короля. В лифе ее платья была спрятана записка; она уже несколько раз ее перечитала и теперь несла в свои покои, чтобы прочесть снова.

«Венера и Марс! — думала она. — Богиня и бог, великие любовники». Но она была уверена: таких влюбленных, как Анна Йоркская и Джон Шеффилд, граф Малгрейв, — Принцесса и Поэт, — еще не бывало на свете.

Ее губы шевелились, повторяя написанные им строки:

«Из всех живущих я возлюбил ту, что всех прекрасней, нимфу, парящую над остальными. И вот мы затмили самих небожителей: она — красотой, а я — любовью».

Никто не смог бы написать о Венере прекраснее, чем Джон Шеффилд написал о ней.

Что же сталось с Венерой и Марсом? — лениво подумала она. Анна никогда не вникала в уроки; стоило лишь пожаловаться на боль в глазах или головную боль, как занятия тут же прекращались. Мария — милая Мария! — предупреждала, что однажды она пожалеет о своей лени, но Анна еще ни разу не пожалела, всегда предпочитая невежество усилию. Все ей потакали, куда больше, чем бедняжке Марии, которую силой выдали замуж за этого ненавистного принца Оранского. Анне стало тоскливо при воспоминании о заплаканном лице Марии. Милая сестра Мария, которая всегда учила уроки и была хорошей девочкой; и какова же ее награда? Изгнание из родной страны, разлука с семьей и брак с этим мерзким коротышкой, Оранжем, как его звали, а чаще — Калибаном, голландским чудовищем.

Искусно изваянная тюдоровская арка над камином хранила память еще об одной паре влюбленных, чьи сплетенные инициалы — «H» и «A». Генрих VIII и Анна Болейн не сохранили верности друг другу. Мысль была и впрямь безрадостная, но принцесса Анна имела привычку отмахиваться от всего неприятного.

Она вышла из шпалерной залы и направилась в свои покои. Обрадовавшись, что никого из фрейлин не оказалось на месте, она села у окна и извлекла записку.

Скоро весь двор будет читать это стихотворение, но никто не догадается, что эти строки посвящены ей. Все будут говорить: «Малгрейв слагает прелестные стихи». И знать будет лишь она одна.

Но так будет не всегда. Зачем им скрывать свою страсть?

Отец всегда был к ней снисходителен, и она предпочитала верить, что так будет и впредь. Дядя тоже, но в дело могла вмешаться государственная политика — как это уже случилось с Марией.

Анну вдруг охватил страх при воспоминании о том ужасном дне, когда к ней пришла Мария, растерянная, словно лунатик.

— Анна, меня заставляют выйти замуж за нашего кузена Оранжа.

Государственные интересы! Долг принцессы! Эти слова означали, что беззаботной жизни пришел конец. Снисходительный отец и добрый дядя были все же герцогом Йоркским и королем Англии, а государственные интересы должны были стоять выше родственных чувств.

Анна отказывалась даже думать о неудаче. Эта черта ее характера часто выводила Марию из себя. Анна верила в то, во что хотела верить, и потому сейчас она верила, что ей позволят выйти замуж за Малгрейва.

Добравшись до своих покоев, она сразу же подошла к окну и, как и ожидала, увидела его внизу, во дворе. Он мерил шагами двор, надеясь хоть мельком ее увидеть.

Они улыбнулись друг другу. «Он самый красивый мужчина не только при дворе дяди, — подумала Анна, — но и во всем мире».

«Подожди!» — одними губами прошептала она. Разумеется, он не мог ее услышать, но, повинуясь чутью влюбленного, все понял.

Она отошла от окна, накинула плащ и надвинула на голову капюшон, чтобы ее не узнали. Не спеша, она спустилась во двор.

Он подбежал к ней и схватил ее за руки.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказала она.

— Но нам нужно поговорить.

Она кивнула и увлекла его в нишу в каменной стене, где их не было видно никому, кто пересекал бы двор.

— Мои стихи... — начал он.

— Они прекрасны.

— Ты поняла, что означают эти строки?

— Думаю, да, — ответила она.

Он процитировал:

— «А потому Они, не стерпев, что смертные их превзошли, вознесли ее к себе. И оставили меня, несчастного, здесь, внизу».

— Звучит так, будто она умерла, — сказала Анна.

— Это символ. Я не смею сказать правду. Ты так высоко... ты принцесса. На что мне надеяться...

— Надежда должна быть всегда.

— Ты не можешь... ты хочешь сказать...

— Я думаю, они хотят, чтобы я была счастлива.

— И ты будешь счастлива?

Анна никогда не утруждала себя тем, чтобы скрывать свои чувства; она всегда была донельзя откровенна.

— Я хочу выйти за тебя замуж, — сказала она.

У Малгрейва от радости и удивления перехватило дыхание.

Брак с принцессой Анной! Эта мысль, конечно, приходила ему в голову, но он едва смел на это надеяться. Ведь если у Карла не будет законных детей — а на то было похоже, — и у Якова не родится сын, что тоже весьма вероятно, и Мария останется бездетной, что ж, тогда придет черед принцессы Анны. Перспектива была ослепительной. Жениться на королеве Англии! Она не была высокомерной; стоило лишь взглянуть на это свежее, румяное лицо, на глаза, которые из-за давней детской болезни придавали ей беспомощное выражение, на фигуру, уже носившую следы любви к застольям, чтобы понять: ее безмятежный вид был точным отражением ее натуры. Она будет покладистой, ленивой — удобной женой, даже став королевой.

Неудивительно, что он был влюблен в Анну.

Он покачал головой.

— Они никогда этого не позволят.

Она нежно ему улыбнулась.

— А если я буду умолять...

— Ты пойдешь на это?

— Ради тебя, — ответила она.

Он притянул ее к себе и поцеловал, почти с изумлением. Она была восхитительна — нежная, покорная, откровенно обожающая, и при этом — принцесса! Он, разумеется, был человеком весьма честолюбивым, но такая удача казалась невероятной. Нельзя позволить ей внушить ему ложную надежду, будто пожениться будет легко.

Как приятно, когда честолюбие и удовольствие так удачно сочетаются. С тех пор как он стал камер-юнкером при отце Анны, он наблюдал за королевской семьей с близкого расстояния и потому прекрасно знал об их слабостях. Вся страна знала о положении Якова: его брат-король уже не раз счел за благо отправить его в изгнание, а Билль об отводе, целью которого было лишить Якова права престолонаследия, обсуждался не только в парламенте, но и в каждом городе и деревушке.

Малгрейв служил на флоте, воевал против голландцев и получил чин капитана кавалерийского эскадрона. Герцог Йоркский был к нему расположен; но какова будет его реакция, когда он узнает, что Малгрейв метит в мужья его дочери?

Глядя в нетерпеливое лицо семнадцатилетней Анны, он понимал: она слишком простодушна — или слишком упряма в своем желании настоять на своем, — чтобы осознать все огромные трудности, что их ждут.

Он схватил ее за руки.

— Мы должны быть осторожны, — сказал он.

— О да. Мы должны быть осторожны.

— Это должно остаться нашей тайной... пока что.

Она это поняла.

— Будет плохо, если Его Величество узнает о наших замыслах.

— Он всегда был так добр ко мне, — сказала она.

Да, добр. Доброта была второй натурой короля. Он улыбнулся бы Анне, похлопал бы ее по руке, сказал бы, что восхищен ее возлюбленным, и немедленно принялся бы устраивать для нее государственный брак. В одном Анна была немного похожа на дядю. В их натурах была леность, заставлявшая обоих жаждать спокойного существования и быть готовыми почти на все ради его достижения.

В то время Карл был не слишком доволен графом Малгрейвом, поскольку знал, что тот способствовал раздору между Яковом и незаконнорожденным сыном короля, герцогом Монмутом. Карлу стало трудно выслать из страны брата, не отправив в изгнание и Монмута, так что и Монмут был сослан. Карл понимал эту необходимость, но помнил, что Малгрейв помог обострить отношения между двумя герцогами, и, узнав о его величайшем из всех честолюбивых замыслов, мог решить, что был с ним слишком снисходителен.

Малгрейв ломал голову: как внушить Анне крайнюю осторожность, но при этом не дать ей и мысли допустить, что брак между ними невозможен? Такая податливая с ним, она будет так же послушна и другим; и если ей укажут, что ее муж — иноземный принц, неужели она лишь безмятежно улыбнется и примет свою судьбу?

— Но вы понимаете, моя принцесса, что мы должны быть очень, очень осторожны...

Он осекся и ахнул: в нишу кто-то шагнул.