Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 5)
Она прищуривается, как разъяренная кошка, и в ее взгляде вспыхивает огонь.
Бармен обнимает ее за плечи, и все внутри меня напрягается до предела.
— Пошли, Ти. Выпьешь еще стакан воды, а потом вызовем тебе такси.
Кровь стучит в висках.
Она хмурится, глядя на него.
— Все нормально, Бретт, — бормочет она, едва выговаривая слова.
Бармен заливается краской.
— Вообще-то, я Ретт... но, ну, звучит почти так же.
Она, пошатываясь, добирается до табурета, и он наконец отпускает ее.
Я медленно выдыхаю и разжимаю кулаки. Даже не заметил, что сжал их до боли, но теперь чувствую полумесяцы от ногтей, врезавшиеся в ладони.
Я расстегиваю воротник рубашки и оглядываю посетителей. Меня удивляет, как мало знакомых лиц. Весь день я искал хоть что-то, любую деталь, любое чувство, что могло бы опровергнуть очевидное. Что отец не умер. Что я возвращаюсь в место, которого не коснулось его отсутствие. Но, просидев здесь, в баре «У Джо», я понял лишь одно: неважно, живы наши близкие или мертвы — мир продолжает вращаться.
А отвлечения в белых платьях мало помогают.
Я бросаю последний взгляд на нее, она сидит на барном стуле, а тусклый свет рисует на ее милом лице оттенки трагедии, делая ее от этого еще красивее.
Затем я выхожу в темноту.
Глава 2
Трилби
Тошнота поднимается по пищеводу и срывается в унитаз. Я чувствую, как чья-то рука гладит меня между лопаток, а другая придерживает волосы, чтобы они не лезли в лицо. Я прижимаю запястье ко рту, но меня снова выворачивает, и на этот раз выходит еще больше жидкости.
Голова начинает болеть с новой силой, стоит только взглянуть вниз.
Она синяя.
— Уф, Трилби. Что ты вчера пила?
Я тянусь назад и сжимаю руку сестры. Когда в животе уже не остается ничего, что можно было бы выблевать, я соскальзываю с пяток и опускаюсь на пол.
Сера подает мне стакан воды, а потом садится рядом на плитку, скрестив ноги.
— Ты в порядке?
Я качаю головой. Все плывет, и, как ни странно, именно в такие дни мне так даже лучше, чем когда все кристально ясно.
Потому что если ясно, значит, я все помню.
Каждую. Чертову. Деталь.
А я не хочу. Потому что это больно.
Пять лет назад, в этот самый день, я сидела на заднем сиденье маминой машины и смотрела, как ее жестоко убивают прямо у меня на глазах. Тот, кто сказал, что время лечит, никогда не вытирал с лица кровь собственной матери.
— Даже представить не могу, каково это, — тихо говорит Сера. — Снова и снова это переживать.
Я делаю глоток воды и сразу ощущаю, как прохлада успокаивает горло.
Я была старшей из четырех сестер, а Сера — второй по старшинству. Между нами всего год разницы, так что мамино убийство ударило по ней не меньше, чем по мне. Но есть два "но": во-первых, в тот день ее не было рядом, а во-вторых, она вообще не любит об этом говорить, предпочитая закапываться в гороскопы и расклады таро.
Контессе было двенадцать, когда умерла мама, а Бамбалине — десять. Тесс выросла озлобленным подростком, для которого черный цвет стал предпочтительной эстетикой, отвращение — повседневным настроением, а анархия — орудием правосудия. А Бэмби все еще остается ребенком. Милой, доброй, помешанной на пони девочкой, которую воспитывали и оберегали три упрямые сестры и слегка поехавшая тетка.
Я тяжело вздыхаю:
— Я все надеюсь, что со временем видения начнут стираться. Но они не стираются.
Сера наклоняет голову набок:
— Может, когда закончишь колледж, тебе стоит уехать. Переехать в какое-нибудь новое место. Сменить обстановку. Мне кажется, невыносимо жить среди этих улиц и людей, которые постоянно напоминают тебе о маме и о том, что произошло. Я бы ужасно скучала, но если это поможет тебе избавиться от видений, я поддержу тебя на все тысячу процентов.
— Звучит красиво, но папа этого не позволит, — говорю я с обреченным вздохом.
— Поговори с ним, Трилби, — настаивает Сера. — Он же знает, через что ты прошла… и через что до сих пор проходишь. Может, он и согласится. Хотя бы на пару месяцев.
Я качаю головой.
Хотя между нами с Серой всего год разницы, я знаю о папином бизнесе куда больше, чем все остальные в семье. Пусть он официально и не стал членом мафии, но для семьи Ди Санто он надежный и уважаемый партнер. Он владеет Castellano Shipping Co, а это одно из крупнейших портовых предприятий в городе. Ди Санто интересовались им столько, сколько я себя помню.
До маминой смерти я жила в блаженном неведении и даже не подозревала, насколько тесно семейный бизнес связан с мафией. Но потом мне понадобились ответы, и я нашла их в папином кабинете. Оказалось, что мы перевозили далеко не только «пищевые продукты». Разве что ты относишь к ним огнестрел, патроны и кокаин.
— Это слишком опасно. Особенно сейчас, когда Джанни мертв. Папе нужно заново выстраивать отношения с тем, кто придет ему на смену.
Сера гладит моюй ладонь большим пальцем:
— Как думаешь, кто это будет?
Я пожимаю плечами. Я, конечно, не эксперт во всем, что касается мафии, но кое-какие имена я регулярно слышу в папиных разговорах.
— Аугусто Дзанотти? Бенито Бернарди?
Сера морщит нос:
— Разве Бенни Бернарди не их консильери?
Перед глазами всплывает его лицо, все в шрамах, с челюстью, будто вырезанной из железа, и меня передергивает. Формально консильери должен быть советником семьи по юридическим вопросам, но стоит только взглянуть на Бернарди, как становится ясно: он предпочитает решать дела по-своему. И руками.
— Кажется, да. А Аугусто был правой рукой Джанни. Он, скорее всего, и станет новым доном.
— А не его сын, Саверо?
Я не думала о нем. Он вообще не высовывается, я даже не уверена, что смогу узнать его в лицо.
— Может быть, — бормочу я. На самом деле мне плевать.
— Он был здесь вчера, — осторожно говорит Сера, наблюдая за моей реакцией.
— Кто был?
— Саверо Ди Санто.
По коже пробегает ледяная волна. Все волоски встают дыбом.
— Когда?
— Пока ты… ну… была в отключке.
Пульс начинает стучать в ушах, а в животе поселяется тяжелое предчувствие.
— Зачем он приходил?
— Я не знаю. Я попыталась подслушать, но Аллегра прогнала меня. Он пробыл в папином кабинете как минимум час.
— Наверное, дело в порте, — говорю я. — В этом все дело. Там были контракты...