Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 29)

— У него просто другой характер, не такой, как у отца. У него другие идеи и приоритеты. Люди бывают странными, когда дело касается перемен.

Я всегда думала, что я одна из тех, кто боится перемен, боится роста, боится самой идеи, что все идет вперед. Грусть щиплет уголки глаз. Каждый прожитый миг — это еще один шаг дальше от того времени, когда мама была в моей жизни.

Я помню, как разваливалась на части, как была безутешна целыми днями, когда поступила в художественный колледж. Эти перемены, этот шаг вперед, пугал до ужаса. Даже переезд в квартиру казался неправильным. Все было таким чужим по сравнению с тем, что я знала, когда рядом была мама, но мне пришлось это сделать. Одно дело — самой мучиться ночами, и совсем другое — заставлять всех остальных проходить через это вместе со мной.

Я ощущаю вину за то, что двигаюсь дальше, уже целых пять долгих лет.

Но впервые с тех пор, как я потеряла маму, это чувство стало слабее. За последние несколько недель я поймала себя на том, что ищу перемен. Сознательно и бессознательно я бунтую против нормы, против этого «так должно быть». Не нужно быть гением, чтобы понять, от кого и от чего я бегу. Я никогда не хотела выходить замуж за Саверо, и я до сих пор не могу смириться с этим образом будущего. Но куда труднее признаться себе в том, чего я на самом деле хочу.

Мы оба молчим несколько минут, и от этого звук мазков кисти по холсту кажется еще громче. Один вопрос вертится на кончике языка и щекочет горло. Я глубоко вдыхаю, прежде чем решиться его задать.

— Как думаешь, ты надолго останешься?

Он проводит рукой по волосам, а потом медленно опускает ее по лицу. Движение простое, почти ленивое, но я слишком хорошо умею читать такие жесты, чтобы не заметить в нем трещину, шаг в сторону от того холодного спокойствия, которое он обычно носит, как броню. Мое сердце начинает биться быстрее.

— Я не знаю, — отвечает он усталым тоном.

Я задерживаю дыхание.

— Ты останешься на свадьбу?

Этот мужчина — король затяжных пауз. Он следит за каждым движением кисти, пока даже моя рука не начинает чувствовать себя неловко. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на картине, а не на тяжести его ответа.

— Конечно. Я буду свидетелем у Сава. — Он обхватывает ладонью затылок и слегка массирует его. А потом, словно между прочим, добавляет: — Но потом мне придется вернуться к работе.

Я выпрямляю плечи. Его ответ будто вычерпывает воздух из моего желудка, но почва под ногами снова кажется хоть немного устойчивее. Хотя от этого не становится менее опасно.

— В казино?

Его плечи чуть расслабляются.

— Да.

Я сглатываю и делаю вид, что сосредоточена на пейзаже, который изо всех сил пытаюсь повторить.

Так даже лучше, что он не собирается задерживаться. Если его присутствие уже сейчас бросает мне такой вызов до того, как я выйду замуж за его брата, то что будет, когда я стану его невесткой? С пугающей ясностью я понимаю, что не хочу, чтобы Кристиано уезжал, и одно это уже явный знак, что он должен. Будет хорошо, если его визиты станут редкостью. Мне придется ограничить контакт с этим мужчиной. От этого зависит выживание моей семьи.

— А где они? — я бросаю на него косой взгляд. — В Вегасе, в мировой столице азартных игр?

Из его губ срывается вздох.

— В основном да. Хотя у меня есть интересы и в Атлантик-Сити, и в Чикаго, но основные деньги крутятся в Вегасе.

— Вау, — выдыхаю я. — Я никогда там не была, но однажды очень хотела бы съездить.

— Ты любишь азартные игры?

Я стараюсь скрыть ужас на своем лице, потому что азарт стоит у меня на одном уровне с насилием.

— Нет, но я обожаю Элвиса.

— Ты фанатка Элвиса Пресли?

Я бросаю на него косой взгляд, а он усмехается.

— Более важно другое, — говорю я, нахмурившись. — А кто вообще не фанат Элвиса Пресли?

Он пытается состроить гримасу, но ничто не может сделать это лицо неприятным.

— Я могу вспомнить хотя бы одного человека.

Я откидываю волосы с возмущенным вздохом.

— Ну, этот человек — язычник.

Когда он не отвечает быстрым уколом в ответ, я поднимаю взгляд на него, застыв с кистью в воздухе.

Его выражение лица становится дьявольским.

— Если этот человек когда-нибудь услышит, что ты назвала его язычником, он может закинуть тебя себе на плечо и отшлепать твою задницу так, что ты слетаешь до Мемфиса и обратно.

Мои щеки заливает жар, и я вынуждена отвернуться, чтобы не потерять сознание. Кристиано низко и мрачно усмехается. Я понятия не имею, шутит он или говорит серьезно.

Следующие несколько минут я рисую в тишине, чувствуя, как его взгляд скользит между пейзажем и моей картиной.

— Ты талантливая, правда ведь? — наконец произносит он.

Я нервно смеюсь.

— Не особо, но мне это нравится.

Краем глаза я вижу, как он нахмурился.

— Да блядь, Кастеллано, я только что сделал тебе комплимент. Прими его.

Его выговор звучит с такой нетерпеливой ноткой, что это меня раздражает. Я не отрываю взгляда от холста, боясь посмотреть ему в глаза.

— Ладно. Да, я талантливая. — Я плотно сжимаю губы, чтобы ничего лишнего не сорвалось и чтобы потом не пожалеть о сказанном.

— Но есть одно «но»…

Черт, какой же он проницательный, аж бесит.

Я бросаю кисть и злюсь, уставившись на него.

— Но... какая разница, правда? Все равно я не смогу это толком использовать. Меня выдают замуж. Мне придется попрощаться с учебой, с работой и со всем, что хоть как-то может значить, что я, упаси господи, смогу реализовать свой потенциал…

— Подожди-ка, — перебивает он, нахмурившись. — А кто сказал, что тебе придется бросить учебу?

— Папа, — огрызаюсь я. — И не делай вид, что это тебя удивляет. Ты же знаешь, что так заведено в Коза Ностра. Я не смогу работать, когда стану женой мафиози. Я достаточно изучила этот вопрос, чтобы знать, что для мужа это выглядит плохо, если его жена тоже работает.

Взгляд Кристиано прожигает кожу так, что на него больно смотреть. Желание рисовать исчезает, и я начинаю убирать краски. Солнце все равно уходит за облака, и я начинаю чувствовать прохладу.

Без всякого предупреждения он поднимается на ноги и проводит ладонями по своим брюкам. И только тогда я понимаю, что он все эти двадцать минут просидел на корточках. Мои мышцы давно бы сгорели к черту.

Я отрываю взгляд от его мощных бедер, но делаю это недостаточно быстро. Его ресницы взлетают вверх, и он застает меня на месте, поймав с поличным.

Пламя унижения вспыхивает у меня на шее, обжигая щеки, и я отворачиваюсь, чтобы он не увидел моего смущения. Но переживать оказалось незачем, потому что, когда я наконец поворачиваюсь обратно, его, к счастью, уже нет.

Я выдыхаю с облегчением. Я не могу позволить ему увидеть даже крошечную тень моих настоящих чувств, эту слабость, которая захлестывает меня в ту же секунду, как он входит в комнату. Не должно иметь значения, что рядом со мной сейчас не Саверо, а Кристиано. И я абсолютно, без всяких оговорок, не должна предпочитать, чтобы было именно так.

Глава 13

Трилби

Я никогда не была из тех, кто плохо отзывается о мертвых, но я бы хотела, чтобы Джованни Луиджи Мариони третий выбрал для смерти другой день.

Я даже не встречала этого человека, но его репутация одного из любимых капо Джанни Ди Санто шла впереди него, и, как и в большинстве вещей, рожденных насилием, мне трудно испытывать к нему жалость.

Согласно традиции семьи Мариони, похороны должны состояться ровно через десять дней с того момента, как покойный стал, ну... покойным, независимо от того, был ли последний вздох сделан в полдень или в полночь.

Ровно девять дней, двадцать три часа и десять минут назад Джио Мариони выстрелили между глаз в самом сердце Куинса за то, что он обезглавил близкого мексиканского знакомого Марчези. Именно поэтому сейчас я сижу в длинном черном автомобиле, играю роль запасного колеса для своего жениха и его телефона вместо того, чтобы представлять на колледжном показе свою финальную художественную работу.

Я смотрю в окно, наблюдая, как за стеклом проплывают серые здания. Час назад мы оставили уютные бульвары Лонг-Айленда и теперь въехали на более индустриальные улицы Вильямсбурга.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в другую сторону, на своего будущего мужа. Все его внимание приковано к звонку, который, как я понимаю, связан с «работой», потому что в разговоре то и дело мелькают слова вроде «партии» и «коробки». Не нужно быть гением, чтобы понять, что он говорит о контрабанде кокаина.