Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 31)

Кристиано застывает рядом, но я слышу его дыхание, медленное и ровное, оно подстраивается под мое и удерживает меня в реальности, пока я рассказываю о моменте, который навсегда изменил мою жизнь.

— Он орал на маму, и она кричала на него в ответ. Я даже не помню, что они говорили, потому что была в ужасе. А потом он сунул руки в машину и начал ее душить...

Я прерываюсь, чтобы перевести дыхание. Я больше никогда не хочу чувствовать себя такой беспомощной, как в тот день.

— Потом из ниоткуда появился другой парень, вытащил пистолет, и прежде чем я поняла, что происходит, он выстрелил в маму. Она умерла мгновенно.

Я медленно осознаю прикосновение руки, вытирающей слезы с моих щек.

— Я не могу забыть выражение ее лица. Такое злое и испуганное. А потом, когда кровь уходила, оно изменилось. Она выглядела умиротворенной.

Кристиано продолжает дышать ровно.

— Что ты сделала?

— Ничего. — Я поднимаю веки, чтобы увидеть его реакцию, но ее нет. — Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Из моего рта не вырывалось ни звука. Именно выстрелы подняли тревогу. Полиция отвезла меня домой и сообщила папе.

Краем глаза я замечаю, как Кристиано проводит ладонью по лицу.

— Сав знает об этом? Что именно в этой церкви проходили ее похороны?

Я опускаю взгляд и медленно качаю головой.

— Это бы ничего не изменило, — говорю я с тенью горечи. — Я знаю, что в этой жизни люди постоянно умирают. Я же не могу бойкотировать самую большую церковь в городе, правда?

Он смотрит прямо перед собой, и в его взгляде вспыхивает почти злой огонек.

Нервы пробегают по коже, пока я готовлюсь задать ему свой вопрос.

— Ты ведь тоже потерял маму, правда?

Он глубоко вдыхает и выдыхает сквозь сжатые губы. Потом проводит ладонями по коленям.

— Ты не обязан отвечать. Я просто...

— Нет, — перебивает он. — Мы действительно ее потеряли. Ее тоже застрелили. Обстрел из машины, чтобы достать моего отца.

Ох.

— Мне так жаль. Когда это случилось?

Он слегка двигается, и его рука задевает мою, поднимая на коже мурашки.

— Десять лет назад. Мне было семнадцать.

Я качаю головой, пораженная ужасом всего этого. Между Кристиано и Саверо, и мной с тремя сестрами, это шестеро детей, лишенных матери только из-за преступного мира, который прячется за каждым углом.

Я бросаю на него взгляд и невольно отмечаю, как сдержанно он говорит о чем-то настолько личном, настолько эмоциональном.

— И что ты сделал?

— Я вскоре переехал в Вегас. Получил особое разрешение от отца, чтобы оставить этот мир. Я не хотел иметь с ним ничего общего. И до сих пор не хочу. — Он качает головой так, будто пытается убедить в этом самого себя. — По крайней мере, я продолжаю это себе повторять. Жизнь, которую я построил сейчас, бизнесы, которыми я управляю… да, они не всегда кристально чистые и легальные, но я сам сделал этот выбор. Я веду эти дела полностью самостоятельно. Каждый кусочек успеха, которого я добился, я выстроил своими руками. И мне не пришлось пустить пулю кому-то в голову, чтобы это стало реальностью.

Я киваю так, будто понимаю, но это не так.

В отличие от Кристиано, у меня нет выбора. В отличие от Кристиано, я не могу выйти замуж за того, кого хочу, потому что, как оказалось, меня нужно отдать в жертву, чтобы «спасти» нашу семью. Кристиано может приходить и уходить, как ему вздумается, и его семья принимает это. А я? Я застряла в этом образе жизни и никогда не смогу вырваться.

Я чувствую, как его взгляд опускается на меня, словно проникает прямо в душу и слышит каждую мою мысль.

— Мне повезло, — тихо говорит он. — Я смог выбрать другой путь. Я решил не идти по стопам отца и Саверо. Я не хотел такой жизни. Я чувствовал, что обязан нашей матери построить что-то другое, увеличить шансы хотя бы одного из нас дожить до шестидесяти.

Я колеблюсь, не уверена, уместен ли мой следующий вопрос, учитывая, как мало времени прошло, но, думаю, после того как мы обменялись подробностями кровавых убийств наших матерей, мы уже, наверное, перешли точку «уместного».

— Сколько лет было твоему отцу, когда он умер?

Он усмехается тихо и горько.

— До шестидесяти ему не хватало полгода.

— Боже... — шепчу я.

— Ага. — Он тяжело вздыхает, и в голосе звучит нотка недоверия. — Он ушел слишком рано. Никто этого не ожидал. Он был крепким и здоровым.

— Мне жаль. Должно быть, это был настоящий шок.

Он хрустит костяшками пальцев и опускает взгляд в землю.

— Кажется, Саверо держится неплохо, — пробую я осторожно.

— Мой брат никогда не покажет своих настоящих эмоций. — Его взгляд темнеет, будто это не то, что он одобряет.

Я переплетаю пальцы, и только тогда понимаю, что подхватила эту чертову привычку у Аллегры.

— Даже со мной? — тихо спрашиваю я.

Его челюсть напрягается, и он поворачивается ко мне. Жар его неотрывного взгляда на моей коже никогда не станет легче выдерживать. Каждая клетка моего тела хочет отвернуться, но, как наркоман, впервые увидевший свою дозу, я не могу отвести от него внимания.

— Я не знаю ответа на этот вопрос. — Он говорит тихо, но в его голосе есть стальная нота. — Насколько мне известно, он никогда не показывал своих настоящих эмоций никому за всю свою жизнь.

А есть ли они у него вообще? — хочу спросить я, но понимаю, как мрачно и осуждающе это прозвучит.

— Должно быть, это ужасно выматывает, — говорю я вместо этого.

Кристиано проводит ладонями по своим брюкам и встает, протягивая руку.

— Уверен, что так и есть, — отвечает он с натянутой улыбкой.

Я почти ничего не слышу, когда вкладываю свою ладонь в его, потому что пульс грохочет в ушах от ощущения его пальцев, сомкнутых вокруг моих, но клянусь, он что-то бормочет, и это звучит как: «Если бы он хоть о ком-то заботился».

Мы поднимаемся по ступеням церкви, и я даже не пытаюсь выдернуть руку из ладони Кристиано. Я знаю, что он держит ее только потому, что я едва не рухнула в обморок у него на глазах, и, вероятно, он просто не хочет иметь дело с безжизненной женщиной на похоронах любимого капо своего отца.

И все же маленькая часть меня представляет, что он держит мою руку, потому что сам этого хочет. Потому что, если он хоть немного похож на меня, он жаждет этого прикосновения и не может думать ни о чем другом, каким бы неудобным это ни было.

На вершине ступеней двери открываются, и он отпускает мою ладонь, оставляя ощущение его горячей кожи, которое медленно растворяется в плотном воздухе Бруклина.

Церковь кажется меньше, словно воспоминание о том дне блекнет рядом с этим моментом, который я разделяю с другим человеком, тоже потерявшим свою мать. С кем-то, кто понимает.

К счастью, ни одна голова не поворачивается в нашу сторону, пока мы тихо идем по проходу и скользим на первую свободную скамью. Я вижу Саверо в нескольких рядах впереди, но он не оборачивается. Да это и не имеет значения, потому что бедро Кристиано плотно прижато к моему с такой собственнической силой, что мне хочется раствориться в этом ощущении, и, несмотря на воспоминания, настойчиво толкающие в сознании, я не могу думать ни о чем другом.

Глава 14

Кристиано

Я вырос таким, каким был всегда, спокойным и уравновешенным.

Мамины слова до сих пор звучат у меня в ушах, даже спустя десятилетие после того, как ее сбили на улице Марчези. Ты не сможешь разгадать Кристиано. Ты никогда не поймешь, во что он играет, пока он не вытрет тобой пол.

Я был воплощением хладнокровия рядом с бушующим темпераментом Сава, ледяной стужей рядом с его неукротимым пламенем.

Когда Саверо часто рвался прямо в гущу сражения, посылая на хрен все последствия, я знал, какая сила скрывается в осторожности, в умении сдержаться и остаться вне поля зрения.

Именно поэтому я не могу усидеть спокойно, пока мы следуем за машиной Саверо, выезжая от церкви и пробираясь в самое сердце Ньюарка¹⁵ среди бела дня. Это место принадлежит Марчези, самой крупной вражеской семье в Нью-Йорке. Я не понимаю, зачем мы выбрали этот живописный маршрут. Он что, пытается похвастаться тем, что мы нашли и разделали парня, который застрелил Джио?

Одна только его машина стоит здесь награды за голову. Вести ее под палящим солнцем и под пристальным взглядом врага, это не просто дерзость, это безрассудие в самой охуенной форме. Он рискует не только своей жизнью. Он ставит на кон и жизнь Кастеллано.

Мои глаза скользят по улицам, пока мы медленно едем и останавливаемся на красный свет. Несколько человек оборачиваются на наши два затонированных черных автомобиля, а потом быстро уходят, увлекая за собой детей и пожилых спутников. Женщина справа спотыкается, и мой взгляд на секунду цепляется за нее. Молодая пара подхватывает ее, помогает подняться, и она энергично кивает, позволяя увести себя с дороги в сторону, противоположную нашим машинам.