Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 30)

Я отключаюсь от голоса и сосредотачиваюсь на его лице. У меня было всего несколько мгновений, чтобы рассмотреть Саверо, поэтому я использую шанс сделать это как можно незаметнее.

Я изучаю его объективно, как произведение, которое нужно раскритиковать для проекта в колледже. Его челюсть вылеплена жесткими линиями, сочетающимися с неподвижной складкой нахмуренных бровей. Губы полные, хотя чаще они сжаты в тонкую линию, когда что-то идет не так, как ему нравится. Брови густые, как у его брата, но радужка глаз светлее, скорее бронзовая, чем бордовая, а скулы расположены ниже.

Мой взгляд скользит ниже, отмечая шею, более тонкую и сухую, чем у Кристиано, и плечи — узкие и резкие по сравнению с тяжелой, крепкой формой его брата. Мне доводилось видеть их рядом всего несколько раз, но я помню, что между ними было примерно три дюйма разницы в росте, причем Кристиано был заметно выше.

Я ловлю себя на мысли, что не знаю, испытаю ли когда-нибудь к Саверо то же притяжение, которое, похоже, ощущаю к его брату. И начинаю думать, а не в этом ли причина того, что я так остро чувствую к Кристиано... Потому что он не тот мужчина. Мужчина, которого я не могу иметь.

Я не видела его с того дня, как он сидел со мной, пока я писала картину. Это было больше недели назад. Саверо даже не знает, что я рисую.

Я снова смотрю в окно как раз в тот момент, когда мы въезжаем на гравийную стоянку у церкви Святого Августина. Я резко выпрямляюсь. Я не знала, что мы едем именно сюда. Из всех католических церквей Бруклина, почему эта?

У меня сжимается сердце. Чувства, которые я считала, что давно похоронила, начинают жадно рваться к кислороду.

Телефон Саверо с тихим щелчком закрывается, и он небрежно кладет руку поверх моей. Я опускаю взгляд на его пальцы, пытаясь понять, когда тепло пробьется сквозь кожу или когда внизу живота взлетят бабочки, но ничего не происходит. Хотя, с другой стороны, мое сердце все еще спотыкается от последствий этой травмы. Я не была в этой церкви пять лет. И я поклялась никогда больше не переступать ее порог.

— Подожди здесь пять минут.

Я киваю и встречаюсь с его глазами, надеясь найти хоть тень мягкости, но вижу только кремень.

— Мне нужно уладить кое-какие дела.

Дверь закрывается с чуть большим усилием, чем нужно. Кожа поскрипывает, когда я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, впервые заставляя их заполниться образом Саверо или Кристиано, чем угодно, только не воспоминанием о том, как я в последний раз была здесь, прощаясь с мамой.

Я не выдержу этого. Слепая паника сжимает горло, и я пытаюсь замедлить дыхание, вцепляясь кончиками пальцев в кожаное сиденье так, будто могу взлететь над ним.

Возьми себя в руки, — приказываю я себе.

Прошлое сейчас не имеет значения. Важно будущее. Моя семья — это все. Я концентрируюсь на дыхании, намеренно замедляю вдох, выдох, пока не начинаю ощущать себя почти нормально. Постепенно сжатие в груди ослабевает настолько, что я могу выйти из машины.

Другие скорбящие идут мне навстречу, с головы до ног одетые в черное. Я не узнаю никого из них. Я чужая на этих похоронах, равнодушная к судьбе покойного, без единой слезинки на глазах, только удивление тянет уголки моих губ.

Я опускаю вуаль на лицо и иду в том же направлении, что и остальные скорбящие, к входу в церковь.

Неожиданно я ощущаю его рядом, его тепло будто прилипает к моему боку, сердце бьется в такт его шагам. Его большие руки глубоко спрятаны в карманы, а дорогие туфли едва слышно щелкают по брусчатке.

— Мир Коза Ностры тебе идет.

С каждым шагом мое дыхание становится все более прерывистым.

— Ну, хоть это радует, — говорю я, вспоминая, как он никак не отреагировал на мое собственное заключение о том, чего теперь от меня ждут. — Я бы сказала, он подойдет любому, кто умеет носить черное и хранить пару секретов.

— Так мы снова вернулись к тайнам, да? — произносит Кристиано, и уголки его губ чуть подрагивают в улыбке.

Я слушаю его лишь вполуха, хотя его рука скользит по моей, испытывая мою решимость держать дистанцию.

— Разве секреты не то же самое, что и валюта в этом мире? — стараюсь сохранить легкий тон, хотя на самом деле мне трудно просто переставлять ноги.

— Верно. Но ты пока еще не часть этого мира, поэтому твои секреты мало чего стоят.

Я останавливаюсь и смотрю на него, хоть его образ перед глазами слегка расплывается и тает.

— Хочешь сказать, что мои секреты ничего не значат?

— Все зависит от того, кто спрашивает.

Те же самые слова, что он сказал мне в библиотеке, царапают мое терпение. Я прищуриваюсь.

— Я спрашиваю тебя.

Его глаза вспыхивают так, будто он только что наткнулся на момент, которого ждал всю свою жизнь. Он входит в мою орбиту, несмотря на то что я кружусь, оторванная от всего, потерявшая опору и настолько дезориентированная, что меня слегка тошнит.

— Твои секреты будут ничего не стоить только в том случае, если ты доверишь их не тому человеку.

Из моего горла вырывается короткий вздох.

Он не может знать.

У меня есть всего один секрет, и это он. Но он не может об этом узнать. Никто не может.

Осознание того, насколько глубоко я увязла, сталкивается с памятью о том, что я все еще застряла в собственной утрате.

Я снова начинаю идти и каким-то образом добираюсь до ступеней, где останавливаюсь внизу. Кристиано делает еще два шага, прежде чем понимает, что меня больше нет рядом. Он оборачивается и медленно проводит взглядом по моему застывшему силуэту.

— Пойдем, нам нужно зайти внутрь. Церемония вот-вот начнется.

— Я… я не могу, — слова срываются с моих губ. Я словно оцепенела от шока, ноги не слушаются.

Он оказывается рядом в одно мгновение.

— Что случилось?

Лоб покрывается липкой испариной, и я поднимаю дрожащую руку, чтобы стереть ее.

— Ты вся дрожишь. Тебе плохо?

— Эм… я в порядке. — Даже когда я это говорю, ступени перед глазами плывут. — Но, кажется, я не смогу зайти внутрь.

Я чувствую, как его большая ладонь мягко обхватывает мой локоть и направляет меня к скамье.

— Наклони голову к коленям.

Когда я не двигаюсь, его рука ложится мне на шею и осторожно склоняет вниз. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании, и постепенно в голове начинает проясняться.

Спустя несколько минут я поднимаю взгляд на двери церкви. Они уже закрыты.

— Черт, — шепчу я. — Мне нужно быть внутри. Саверо...

Я пытаюсь встать, но опасно качаюсь.

Руки Кристиано находят мои бедра и уверенно прижимают вниз, пока я снова не оказываюсь сидящей рядом с ним.

— С Саверо все будет в порядке. Он прожил тридцать два года без женщины рядом. Проживет и еще один день.

Я перевожу взгляд на Кристиано.

— Тридцать два? Я и не знала, что он на двенадцать лет старше меня.

Его лицо темнеет.

— Что это было сейчас? Я подумал, что ты вот-вот упадешь в обморок.

Я смотрю на свои руки.

— В последний раз, когда я была в этой церкви, это было... — я сглатываю, но горло становится еще суше, комок в нем только растет. — Это было на похоронах моей мамы.

Кристиано поднимает руку к лицу и сжимает переносицу большим и средним пальцами.

— Блядь, — хрипло шепчет он. — Сколько лет прошло?

— Пять. — Я делаю глубокие вдохи и поднимаю взгляд на здание. — Такое ощущение, будто это было только вчера. Не верится, что прошло уже пять лет с того дня, когда я видела ее в последний раз.

— Что случилось? — Его голос неожиданно мягкий.

— Она везла меня на урок рисования. — Мой голос звучит отстраненно, а картинка в голове мерцает, как старый фильм, который прокрутили слишком много раз. — Я не хотела ехать, но она уже заплатила за курс. Мы ужасно поссорились и из-за этого опоздали, когда садились в машину.

Это всегда будет моим самым большим сожалением: та ссора с мамой в тот день.

— Несмотря на то что она ехала быстро, мы заметили машину, которая следовала за нами. Мы привыкли к тому, что за нами бывает хвост, и часто с нами ехали парни из охраны папы. Но в тот день мы и так опаздывали на мой урок, поэтому не стали звонить ребятам и не пытались оторваться, как делали обычно. Когда мы остановились на светофоре, из машины выскочил парень, подбежал к нам и выбил водительское стекло. Все мое лицо было порезано осколками.