Виктория Горнина – Троянская мозаика (страница 8)

Менелай, конечно, грубо льстит, но, в общем, это верно. Совсем не зря прозвали Одиссея хитроумным. Совсем не зря.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь – принимает похвалу в свой адрес Одиссей, но так просто купить его не выйдет. Он потому и хитроумный.

– У вас уже имеется один сообразительный боец. Я бы сказал – чересчур сообразительный. – указывает Одиссей на Паламеда. И в голосе его звучит упрек – Я-то вам зачем?

Однако перевести стрелку на другого, увы, не получилось.

– Менелай прав. – немедленно реагирует Паламед – Скорее, я – ученый, я – изобретатель. А это совсем другое дело. Переиграть, обмануть противника – здесь, Одиссей, первенство точно за тобой. Я это признаю. Мы без тебя не справимся.

Эти слова взбесили Одиссея. Что Паламед все время лезет? Кто его спрашивал? Какого черта? Если бы не этот паршивый изобретатель, никто бы не разоблачил царя Итаки. Далась ему эта война. Сидел бы дома. Нет, приперся, сволочь, на Итаку. Он налетел как коршун на всех своих гостей:

– Легко тебе судить. Кто ждет тебя дома, Паламед? Одна лишь мать и все? Менелай, сколько у тебя детей? Понимаю, понимаю – у тебя хотя бы есть причина – жену украли. А твоему сыну сколько лет, царь Агамемнон? Что молчите? Вот что я вам скажу. Мой сын только что родился. Я столько ждал, и вот, когда он наконец-то появился, вы приезжаете звать меня на какую-то войну. За тридевять земель, куда-то далеко, скорей всего надолго.

Отчаяние ясно прозвучало в словах царя Итаки. Паламед с Менелаем молчали, выпучив глаза, но Агамемнон знал, что следует сказать:

– Никто не собирается торчать там долго. Зато какая слава ждет нас. Наши дети будут гордиться нами. Твой сын будет гордиться. Он будет знать – его отец – герой. Или ты хочешь отвечать на неудобные вопросы, вроде того, почему ты, папа, не принимал участия в войне? Где бились все народы? Подумай хорошенько, Одиссей.

И добавил словно между прочим:

– К тому же в Трое богатств немерено – я Диомеда посылал туда с разведкой.

– Диомеда? С разведкой?

– Да, мой друг. Ты вернешься домой богатым человеком. На пике славы. Героем большой войны. – искушал зятя микенский царь.

Ты вернешься через двадцать лет. Одиноким и нищим. – звучит для Одиссея грозное пророчество. – Если только ты отправишься туда.

– Нет. – решительно отрезал Одиссей – Вы как хотите, я не поеду. Не могу. И не хочу.

Но Агамемнон упорно продолжает выполнять поставленную перед самим собой задачу – призвать все народы и всех царей Эллады. Он приобнял Улисса, похлопал по плечу:

– Что значит не хочу? Настоящее мужское дело ждет нас. Что сидеть возле женской юбки? Мужская дружба выше.

– Правда, что ты уперся? Все будут думать, что ты струсил. – не совсем удачно высказался Паламед.

Агамемнон сразу постарался Улисса заболтать:

– Ты на Итаке устроил себе маленький мирок и процветаешь. Неужели не болит твоя душа за всех ахейцев, за дорийцев, локров, за эллинов? Ты не можешь не знать, что народы наши живут довольно скромно, а после этой войны Эллада обогатиться на много лет вперед. Соглашайся. И тогда твое имя будут произносить с благоговением. Все люди будут знать и славить героев этой войны. Твой сын, конечно, тоже. Ведь ты не хочешь оказаться в числе трусов?

– Чтобы тебя упоминали, как недостойного вождя? – снова брякнул Паламед.

Нарочно что ли провоцирует? Изобретатель чертов.

– Я не трус. – оскорбился царь Итаки.

– Но ты не хочешь клятву выполнять. – развел руками Агамемнон – Ребенком прикрываешься. Друзей совсем не ценишь. Это недостойно царя Итаки.

А так и получается на самом деле. Агамемнон продолжает:

– Все соберутся, Одиссей. Все, с кем десять лет назад ты сидел за одним столом у Тиндарея. Все узнают о твоем отказе.

– Вести сами разнесутся. Кому потом ты сможешь доказать, что ты не клятвопреступник и не трус? – конечно, это снова Паламед.

– Ославят быстро люди – согласен Менелай – Все отвернутся от тебя. Всем миром. Срамотища.

Они практически выкручивают руки царю Итаки. Неизбежный и немыслимый позор ждет Одиссея в случае отказа.

– Скажут – родич, а не захотел принять участие. Пятно на репутацию. Бесчестье. Никто руки тебе не даст. – опять противный голос Паламеда.

Агамемнон почел за благо Одиссея приобнять, сам сделал спутникам знак рукой – мол, немножко погодите. Затем увлек его в сторонку от чужих ушей.

– Тебе, как близкому родственнику, пятнадцать процентов от добычи. Больше не могу. – тихо, но твердо сказал Агамемнон.

– Двадцать, Агамемнон. – так же тихо и твердо заявил царь Итаки.

По проценту за каждый год упущенного счастья – горько усмехнулся Одиссей.

– Восемнадцать – пытается понизить планку Агамемнон.

– Двадцать пять – не уступает, упрямо наседает Одиссей.

– Договорились, двадцать. По рукам. – завершает торг Агамемнон.

Они скрепили рукопожатием достигнутое соглашение, после чего вернулись к своим спутникам.

– Ладно, убедили. Так и быть. Я с вами. – сообщает им Улисс – С одним условием – не рассиживаться там. Быстро выполнить задачу. И по домам.

– Никто не спорит. Так оно и будет. – подвел итог беседы Менелай.

Конечно, он был рад, что Одиссей в конце концов проникся, осознал, присоединился к праведному делу.

4. Прощание

– Я сделал все, что мог.

– Я это знаю.

Они стояли друг напротив друга и насмотреться не могли глаза в глаза.

– Мне выкрутили руки, дорогая.

– Я поняла.

Одиссею действительно не оставили выбора, пригрозив ославить на весь известный мир. Бесчестие. Позор.

– Я не могу не ехать.

– Да, Одиссей.

Бесконечно долго он может так смотреть в ее лицо.

– Дождись меня.

Слова теряют смысл. Время становится врагом. Одна любовь – союзник в этом деле.

– И никому не верь. Однажды тебе скажут – я убит в бою, погиб при штурме стен, пропал бесследно в море – не верь, родная.

– Я дождусь тебя – тихонечко роняет Пенелопа.

– Дождись во что бы то ни стало.

– Да, любимый.

Туманом влага взор заволокла. Свет глаз ее печален. Супруги не расставались никогда и вот теперь разлука впереди. Время испытывает уязвимость чувства.

– Вырасти мне сына.

– Да, Одиссей.

Когда-то две души слились в одну, разъединить их в силах только смерть, но и она пасует иной раз пред нежным светом верности.

Супругам не надо много слов. Они читают по глазам друг друга.

– Ты самая прекрасная на свете.

– Ты лучше всех, любимый мой.

Лужайка перед домом Одиссея – немой свидетель их прощания на бесконечный срок длинною в жизнь.