Виктория Горнина – Троя История первая (страница 10)

Придирчивый взгляд серых глаз замечал любой изъян, самый незаметный, поверхностный брак. Брови хмурились, подбородок взлетал вверх – царь разговаривал надменно, раздраженно тыкая пальцем в стену. Никогда он не дал понять, что доволен работой, никогда строители не слышали и слова похвалы.

Кулаки чесались у всех троих, но богам приходилось терпеть – стоило царю пожаловаться Зевсу, как неизвестно, чем бы это для них закончилось.

Итак, они терпели, бледнея и сдерживаясь, а царь продолжал прогулку вдоль стены.

– Посмотри, до чего он мерзкий. Жирный как свинья. А важничает, словно он бог. И что они все лебезят перед ним? – недовольно ворчал Аполлон, глядя вслед удалявшейся делегации.

– А что им остается? Здесь царей не выбирают. Сам знаешь. Да нам-то что. Скоро достроим стену, получим деньги – и поминай, как звали.

Посейдон уже карабкался вверх по лесам.

Им оставалось не очень много. Еще неделя, другая, затем поможем Эаку и на этом всё. Поэтому он старался сохранить спокойный вид, хотя это было не легко.

Характер и внешний вид царя Лаомедонта, и в самом деле, оставляли желать лучшего. Поросячьи глазки на заплывшем лице, тройной подбородок лоснящимися складочками переходил в шею, могучую и красную, словно распухшую от невиданной болезни. На узкий лоб свисали жидкие пряди жирных волос, касаясь бесцветных бровей, нос расплылся бесформенной массой, губы выпячивались вперед, надменно изгибаясь всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался потревожить их обладателя – Лаомедонт был заносчив, часто груб, а уж коварен не меньше самих богов.

Зато царь довольно рачительно, а порой прижимисто распоряжался огромными средствами, что приносила Троя, и это снискало ему славу доброго хозяина, а, поскольку он продолжал политику отца, то и уважение сограждан. В одном троянцы могли быть уверены – их царь любит свой город и сделает всё зависящее для его блага и процветания. К началу строительства стены Лаомедонту минуло сорок лет, а он лишь недавно оказался у власти – он долго ждал и, когда, наконец, обрел желаемое, у него буквально закружилась голова. Что не могло не сказаться на его характере – как мы увидим впоследствии, это была крайне противоречивая натура.

Но сейчас он просто важничал от сознания того, что великие боги трудятся у него как простые рабы, а он повелевает ими. Это придавало царю значимость в собственных глазах – ах, если бы все узнали, кто сооружает эту стену. Но Лаомедонт вынужден был хранить тайну, как ни чесался у него язык, как ни хотелось ему крикнуть в толпу – Люди. Это же сами боги. – он молчал, ибо распоряжение Зевса на этот счет было недвусмысленно.

Поэтому он нашел другой способ получать удовольствие – царь всячески унижал богов и, в тайне радуясь своей удаче, постоянно демонстрировал недовольство. Понятно, что вслед за царем уже вся свита кривила рты и разочарованно вздыхала, обсуждая недочеты, о которых зачастую имела весьма приблизительное понятие вообще.

Эта компания с видом знатоков каждые две недели осматривала городские стены, а следующие две недели до нового визита критиковала бездарных строителей, даже не подозревая, кто они такие и какое на самом деле счастье для города воспользоваться их услугами.

После полуденной прогулки Лаомедонт возвращался во дворец, и первой, кто встречал отца, была его любимая дочь Гесиона. Она нетерпеливо выглядывала в окно, постоянно прислушиваясь к шуму на улице и всегда угадывала – девушка, словно птичка, слетала по лестнице прямиком в объятия этого неуклюжего человека, одновременно заливаясь смехом и браня отца, что не взял ее с собой.

– Ты же обещал мне… – ворковала девушка.

– Но, душа моя. Не годится царевне разгуливать по стройке. Там слишком грязно, дорогая.

Лаомедонт преображался, стоило ему лишь увидеть дочь. Он становился отцом и только отцом – любящим, нежным, великодушным.

Гесиона пробуждала в нем лучшие качества души, и царь таял, позволяя дочке больше, чем остальным детям. Она была старшей из трех его дочерей и самой любимой.

Гесиона пошла в мать и была писаной красавицей – ее безупречная красота вселяла в Лаомедонта уверенность, что это совершенство послано богами – иначе откуда взяться этим изящным формам, такой грации и поразительной прелести, что, казалось, зримо исходит от нее?

Сестры ревновали Гесиону к отцу – еще бы, ей всё лучшее достается. Толстушка Килла и рыженькая Астиоха безнадежно проигрывали старшей сестре: жиденькие косички двенадцатилетней девочки не обещали со временем превратиться хотя бы в подобие тяжелых локонов Гесионы, а узкий лобик и маленькие глазки не шли ни в какое сравнение с выразительными глазами сестры. Разве что цвет их совпадал. Впрочем, Килла была еще мала, и можно было надеяться, что со временем и она станет хорошенькой.

Младшая сестренка, вся усыпанная веснушками, рыженькая, подвижная девочка со вздернутым носиком и нежной линией рта была забавна и мила как всякий ребенок, выросший в достатке – ей шел десятый год – она по детски обижалась на сестру, интуитивно чувствуя, что отец любит Гесиону больше. Девочки то ссорились, то мирились, но неизменно внимательно относились к младшему члену семьи – пятилетнему Подарку – общему любимчику и баловню. Целыми днями сестры вертели его как живую куклу, и матери порой приходилось вмешиваться в этот своеобразный процесс воспитания.

– Сделаете из него девчонку. – ругалась Стримона.

– Ну что ты, мамочка. Посмотри какой он хорошенький.

– Мы поиграем еще чуточку, ладно?

И мать сдавалась. У нее и без того хватало забот.

Старшие четверо сыновей, все погодки, друг за другом заканчивали гимнасий, и все как один увлекались воинской службой. Ее дети целыми днями размахивали мечами, стреляли из лука, сломя голову мчались по равнине на тех самых бессмертных конях, вырученных когда-то за Ганимеда. Хотя бы один заинтересовался торговлей или строительством. Но нет – тянет их сложить головы почем зря. Ее сердце тревожно сжималось от неясных предчувствий.

6. Окончательный расчет

Наступил день, когда последний камень троянских укреплений занял свое место в верхнем ряду западной стены. Эак вытер капли пота со лба и зашвырнул мастерок в ближайшие кусты.

– Все. Конец работе

Его поддержали с земли.

– Ура – горланили боги. – Спускайся скорее.

Они подхватили Эака и принялись разбирать подмости.

– А здорово у нас получилось – не без гордости произнес Аполлон. – Этот пройдоха троянский царь, конечно, не сможет оценить наш труд по достоинству. Очень жаль.

– Будем надеяться, что за него это сделают его подданные. Неужто троянцам не понравится их стена?

Посейдон, конечно, был прав. Возведенные стены отличались высотой, чувствовалась мощь и несокрушимость добротной кладки – поистине неприступное сооружение окружало теперь город. Любой враг впадет в отчаяние, оказавшись под этими стенами и будет вынужден отказаться от штурма. Это ясно каждому.

– Да, но так ли это ясно Лаомедонту?

Этот простенький вопрос Эака вызвал некоторое затруднение у божественной парочки. И тут решительно выступил Посейдон.

– А сейчас и узнаем. Айда во дворец.

– Что, прямо сейчас?

– А почему нет? Мы закончили работу? Закончили. Значит, имеем право потребовать вознаграждение. Да, сейчас. Зачем медлить?

– Ты уверен, что нам не следует подождать, пока кто-нибудь не сообщит ему… – осторожно заметил Аполлон, но Посейдон перебил его.

– Послушай, тебе не надоело изображать здесь раба? Питаться тухлятиной и спать под открытым небом? Ты не скучаешь по арфам и лирам? Мы сегодня же вернемся на Олимп, или я не бог всех морей.

– Посейдон прав – вмешался Эак. – Я тоже соскучился. Пусть Лаомедонт расплатится с нами, и сразу домой. Лишнего часа здесь не останусь.

Друзья, миновав арку ими же возведенных ворот, направились по троянским улицам во дворец.

Когда впервые, несколько месяцев назад они оказались на улицах этого города, то были слишком подавлены, чтобы заметить что-либо. Их глаза различали лишь камни мостовой, да белый мрамор лестницы дворца.

Теперь, с гордо поднятыми головами, с осознанием выполненного долга друзья с любопытством разглядывали незнакомый им город, стены вокруг которого они возвели только что. До сих пор им не приходило в голову прогуляться по улицам Трои, они слишком уставали за день и ночевали либо в бараке для рабов, либо под открытым небом где-нибудь в стогу сена.

Едва закончились низенькие домишки бывшего поселка Трои и друзья вступили в Илион, как онемели от удивления. Они-то полагали, что ничего прекраснее олимпийского квартала нет и быть не может. Здесь, в этом городе людей каждый дом был произведением искусства, каждый фасад украшали столь любезные Аполлону колонны, а витые решетки отнюдь не были редкостью. К тому же, сколько не пытался вспомнить Аполлон, ни у одного из олимпийских особняков не было балконов, а здесь каждый дом имел их, но, когда они дошли до фонтана, украшенного статуями белого мрамора, Аполлон не на шутку осерчал.

Подумать только. Боги всегда считали, что удобства – только их привилегия, а людям подобает ютиться в глинобитных домишках. Самым роскошным зданием в городе по глубокому убеждению любого бога должен быть храм или храмы, но никак не простое жилище. А здесь роскошь на каждом шагу. Подумать только. Здесь пышность Персии причудливо переплелась с греческим классицизмом и эта варварская добавка очень раздражала Аполлона.