Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 26)

Арво Паананен – верный человек, хорошо зарекомендовал себя во время Гражданской войны, у него огромный опыт подпольной работы. Когда Дарья Александровна окажется с ним, за неё можно не беспокоиться. Главное, чтобы не сбилась раньше, всё сделала, как договаривались. И ни в коем случае не вздумала возвращаться на квартиру – там наверняка всё перевернули вверх дном.

Паананен на своей шхуне переправит Дарью Александровну в Евле. А там она уже может окончательно забыть об опасностях и волнениях. Новое жилье и содержание ей обеспечено. Во всяком случае, пока Екатерина Алексеевна остается на своем посту. Таких услуг не забывают. Сама же она вернётся через Стокгольм в Москву, и когда она снова окажется у себя в кабинете на Лубянке, война с Финляндией будет в полном разгаре.

Конечно, Лаврентий заведёт речь о том, что «крота» не надо было ликвидировать, «вы поломали всю игру», как он любит говорить. Какую игру? Агента можно было бы использовать, если бы Ярцев оставался на месте и резидентура в Хельсинки продолжала работать. Можно было бы попробовать через него «поиграть» с немцами. Но тащить его в Москву, да ещё в нынешних тяжелейших политических обстоятельствах, тащить врага в собственный дом? Это могло привести к очень опасным последствиям. Неминуемо пришлось бы выводить его на дополнительные контакты. Кто знает, как бы он ими воспользовался? Это всё лишнее.

Она была совершенно уверена в собственном решении. «Хорошо ещё, что голова не подвела и не заболела ни разу», – подумала она с иронией. Опустив глаза, взглянула на ботинки – и улыбнулась. Только сейчас она вспомнила, что уехала от фермера из Коуволы в ботинках Маши и в её платье. Только пальто, шляпка и ридикюль – свои. Вот так штука! Она надела одежду той, кого многие считали её злейшим врагом, сама она никогда так не считала. И хотя Катя не была суеверной, может быть, это принесло ей удачу в тяжелейшем деле?

Платье из бледно-лилового шелка, Маша любила такие цвета – нежно-зёленый, песочный, светло-голубой. Они прекрасно сочетались с её темно-рыжими волосами и светло-коричневыми, цвета янтаря, глазами.

Что было главное в этой поездке? Екатерина Алексеевна вдруг всерьез задала себе этот вопрос. То, что всё-таки удалось деблокировать резидента в Хельсинки, или то, что она узнала, совершенно неожиданно, что княжна Шаховская не погибла в Париже в 1918 году, что её спасли, она жива.

Для Лаврентия и руководства Лубянки – первое, лично для неё – второе. Она вспомнила застрявший в снегу поезд. «Никому не ведом промысел Божий, – говорил её дед – священник, – прими, как есть. Он мудр. Ему известно то, что не знаем мы».

Не для того ли случился буран, чтоб она сбилась с дороги и забрела на хутор фермера Оле рядом со старой усадьбой князей Шаховских и узнала наконец то, что должна была узнать, – нет на ней смертного греха, в котором всегда себя винила. Снял Господь этот страшный крест. Нет, не оттолкнула она руки, помогавшей ей, не предала, не обрекла на гибель. Маша жива, значит, и её страдания теперь смягчатся, станет легче. «Мадемуазель Катрин, вы должны научиться играть также бегло, как Мари!» Князь Григорий Белозёрский подошёл к роялю в гостиной, поставив на блестящую белую крышку инструмента искрящийся бокал с шампанским, подыграл Маше в басах. Она рассмеялась. Повернула голову к Кате – блестящий взор светло-карих глаз, рыжие волосы, завитые локонами, красиво опускаются на обнаженные плечи, бледно-лиловый шелк платья, – такой же, как и на ней самой сейчас, – переливается в свете свечей. «Мари, ты же научишь Катрин, правда?» – «Конечно, Гриц, она очень старательная ученица! Вы любите Шопена, Катрин?» – «Да, конечно, он такой романтичный!» – «А мне больше всего нравится “Осенний вальс”».

Гранитный финский берег окончательно растаял в тумане. Стало очень холодно, сыро. Подняв пышный воротник пальто, Екатерина Алексеевна спустилась в каюту, она ощущала покалывание в висках, оно становилось сильнее с каждым мгновением. Снова начинался приступ болезни – это означало, надо срочно пить лекарство, благо Лаврентий щедро снабдил её в дорогу, понимая, что с больной головой она не принесёт никакой пользы, только провалит всё дело. Нежные звуки «Осеннего вальса» звучали в её памяти. Княжна Маша Шаховская играла на рояле в гостиной дома князей Белозёрских на Невском. «Позвольте пригласить вас, Катрин», – Гриц щелкнул перед ней каблуками, звякнули шпоры. Смутившись, она присела в реверансе и робко положила руку ему на плечо.

Ворох кремовых кружев под рукой, унизанной перстнями, мягкий соболиный мех на плечах. Легко подхватив её на руки, Гриц перенес её через затоптанный на тротуаре снег и посадил в сани.

– На Галерную, к цыганам! – приказал ямщику, усевшись рядом.

Щелкнула пробка шампанского.

– И побыстрей, любезный! Плачу серебряный!

– Довезу, барин, не сумлевайтесь!

Сани рванулись по схваченному морозом, искрящемуся снегу. Отпив шампанского из бутылки, Гриц обнял её за плечи, прислонив голову к своему плечу.

– Мы всю ночь будем вместе, Маша! – горячо прошептал на ухо.

– Мы забыли подопечную твоей матушки, – вспомнила она. – Алина Николаевна будет недовольна.

– Ничего, они найдут, чем заняться. Да и к чему? – он пожал плечами, в свете фонаря блеснул золотой погон на шинели.

– Катрин сегодня разучила «Осенний вальс» Шопена, – сказала Маша мягко. – Мне кажется, у неё неплохо получается.

– Обязательно послушаем. Но не сегодня, ладно? – наклонившись, Гриц приник поцелуем к её губам. – Сегодня без неё, ты согласна?

– Конечно…

Ямщик свистнул, подняв облако снежной пыли, сани пронеслись мимо Медного всадника на Сенатской и свернули на Галерную…

– Зина, где моё кремовое кружевное платье, которое нравилось Грицу? – Опершись на руку, Маша села в постели. – Оно должно быть в саквояже. Пожалуйста, достань его, его надо погладить.

– Погладить для чего? – сестра отложила книгу и настороженно взглянула на неё. – Ты собираешься его надеть?

– Да, собираюсь, – ответила Маша решительно.

– Когда?

– Сейчас. Сегодня. Я пойду в нём к Густаву. Он приехал?

– Да, приехал, – Зина пожала плечами. – Он в кабинете. У него какие-то важные финские генералы. Ты же знаешь, большевистские дипломаты покинули Хельсинки, это означает, вот-вот начнется война, ситуация очень тяжелая. Я передала Густаву записку, как ты просила, – сообщила она. – Он всё знает: и что ты не чувствуешь больше боли, и что ты сегодня уже прошла от кровати до окна под присмотром мадам де Кле. Он просил передать тебе, что он счастлив. Но сейчас он очень занят. Ты должна понять.

– Я понимаю, но если он не может прийти, я должна пойти сама, – кивнув, Маша произнесла настойчиво. – Пожалуйста, достань кремовое платье, Зина.

– Его нельзя отвлекать…

– Я не собираюсь его отвлекать.

– Нет, это невозможно, – Зина в отчаянии всплеснула руками. – С тобой невозможно спорить. Как ты себе представляешь? – она подошла к постели сестры. – Мадам де Кле нет, она уехала, чтобы встретиться с какими-то своими немецкими друзьями, как она сказала. Обещала вернуться часа через два, два с половиной. Она запретила тебе вставать с постели без неё. Ещё сутки не прошли после операции, Маша. Это безумие. Я не могу позволить.

– Достань платье, Зина, – теперь голос Маши прозвучал требовательно. – Если ты не сделаешь это, я сделаю сама.

– Ну до чего же ты упрямая!

Понимая, что переубеждать бесполезно, Зина направилась к чемодану, стоявшему на подставке у двери. Опустив на пол, открыла его.

– Ты же сама себе вредишь, – продолжала сокрушаться она, перебирая аккуратно сложенные вещи. – К тому же Сталин…

– Мне всё равно, что Сталин, – Маша нетерпеливо прервала её. – Всё равно, что большевики, что эта самая мадам Опалева, о которой ты сегодня твердишь беспрерывно. Сейчас мне всё равно даже, что вот-вот начнется война. Я была на войне, Зина, я знаю все её ужасы. Я видела красных, я знаю, на что они способны, мне прекрасно известна госпожа Опалева, кем она стала, на чью сторону переметнулась, как изуродовала мою жизнь. Я её простила, Зина. Пусть Бог её судит, мне судить её не дано, я не в праве. Но то, что она оказалась с ними – для неё само по себе наказание, какого и врагу не пожелаешь. Они никогда её не примут, используют и выбросят как тряпку, но это её судьба. Она сама её выбрала. Если бы зависело от меня, то я бы ходатайствовала перед кем угодно, чтобы она заняла достойное место в нашем обществе, я бы всё сделала, чтобы спасти её от этих краснозвездных извергов. Но репутация, Зина, – её уже не исправишь, достойного места среди эмиграции она не займёт, с тобой и со мной не сравняется. А на меньшее она не согласна. Тут уж я ничем помочь не могу.

– Сравняться с тобой?

Зина встряхнула платье, рассматривая его.

– Чего захотела? Сравняться с княжной Шаховской! Она всегда к этому и рвалась. Из грязи в князи, говорят. Вот из самой грязи в княгини и прошла. Хорошо, что ненадолго.

– Осуждая её, ты осуждаешь Грица, – заметила ей Маша серьёзно. – А этого я не могу тебе позволить. Подойди, дай я посмотрю на платье, – попросила она сестру. – Я не доставала его много лет. Зачем? Всё равно надеть не смогу. Только плакать от обиды.

– Вот что значит Франция, сколько ему лет, а как новое, – Зина положила платье перед Машей на постель. – Пошив салона мадам Жоли, Санкт-Петербург. Где теперь эта мадам Жоли, к которой очередь на рождественский туалет надо было занимать ещё летом, столько было у неё заказов? Если успела убежать от большевиков, то наверняка в Париже. А если не успела – увы, – Зина грустно вздохнула. – Совсем даже не помялось. Его и гладить не надо.