Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 27)

– Я берегла его, потому что это было любимое платье Грица, – Маша провела дрожащими от волнения пальцами по мягким кружевам. – Потому что я была в нём счастлива. В минуты отчаяния, одиночества, когда я дрожала от холода там, в нашем доме у озера, и даже не могла затопить печь, ждала, когда же приедет Оле, я говорила себе, что если случится чудо, если я снова смогу ходить, я надену его для Густава, как когда-то надевала для Грица. Сегодня наступил такой день, и ты не убедишь меня, что это не так, что надо ещё поберечься, – она взглянула на сестру, глаза её блестели от слез. – Мы ждали этого дня годами, и я, и он. Он должен увидеть, что я могу ходить, Зина, пойми. Что я такая же, как была прежде, и седина на висках – не в счет. Пожалуйста, помоги мне, – попросила она тихо. – Я хочу надеть это платье и дойти до гостиной. Хотя бы до гостиной. Сама.

– Я не знаю, Маша, – Зина тоже готова была разрыдаться. – Я всё понимаю, я понимаю твои чувства, наверное, я думала бы так же на твоем месте, того же желала. Но если, – она прижала ладонь к губам, – мне даже страшно подумать, если кость не выдержит?

– Выдержит, Зина, я уверена в этом. Не бойся. Время бояться прошло. Оно никогда не вернётся.

Решительно отбросив одеяло, Маша осторожно опустила ноги на пол. Зина зажмурила глаза и отвернулась.

– Я не могу смотреть, – призналась она. – Мне хочется просто провалиться на месте.

– Не бойся, – повторила Маша. – Я уже стою и одеваюсь, – голос её звучал на удивление спокойно. – Мне совсем не больно. И нога держит хорошо. Поищи там, в чемодане, жемчужное ожерелье и туфли, пожалуйста.

– Ты просто героиня, Мари, – Зина наконец-то отважилась взглянуть на сестру. – Алина Николаевна не зря говорила, что кровь Раевских в тебе, что от младшей внучки генерала тебе досталась, посильнее, чем в их прямых потомках. Вот странно, – прошептала она, раскрывая чёрный бархатный футляр, в котором хранился жемчуг, – война на пороге, всё застыло в предчувствии беды, а у нас радость. И страшно, и плакать хочется, а в то же время глазам своим не веришь. Ты красавица, Мари, как когда-то в Петербурге, я даже не могу выразить словами…

Опустив раскрытый футляр на кресло, она приложила кружевной платок к глазам, чтобы вытереть слезы. И вдруг услышала шелест кружев по ковру. Замерла, не смея поверить. Маша надела платье и подошла к ней. Взяла ожерелье из футляра, повернувшись к зеркалу, надела его на шею. Зина как завороженная наблюдала за ней, губы кривились в нервной улыбке.

– Мне не больно, Зина, не бойся, – Маша с нежностью обняла её за плечи и поцеловала в висок, – ангел мой, родная моя, что бы я делала, если бы тебя не было рядом? Мне было бы в сто раз трудней.

– Ты – красавица, Мари, – Зина отстранилась, рассматривая её, слезы катились у нее по щекам. – Сегодня, правда, великий день. И, правда, нет никакого дела до Сталина, до его войны. Ему не сломить нас, я верю. Потому что Бог есть. Я всегда это знала, даже ни секунды не сомневалась, но сегодня я вижу воочию – я вижу его чудо. Он послал нам мадам де Кле, чтобы наши мучения наконец-то закончились. Это счастье, Мари.

– Пожалуйста, причеши мне волосы, – попросила Маша, присев в кресло. – Самой мне пока трудно это сделать. Я боюсь потерять равновесие.

«Осенний вальс» Шопена звучал проникновенно. Маренн услышала его ещё на улице, как только вернулась из резиденции Росслинга в квартиру Маннергейма, где оставила княжну Шаховскую с сестрой. Выйдя из автомобиля, она поспешно поднялась в квартиру. Нетрудно было догадаться, что её пациентка не послушалась её рекомендаций.

– Мадам де Кле, я удерживала её, – отчаянно прошептала Зина, едва Маренн появилась в гостиной.

Все свечи были зажжены. Княжна Шаховская сидела за чёрным роялем, её пальцы умело скользили по клавиатуре. В кремовом бальном платье из густого гипюра с открытыми плечами, нитка жемчуга вокруг стройной шеи, в собранных на затылке волосах – жемчужный гребень. Перед роялем – овчарка Магда, в кресле у камина – любимая кошка Краля. За окном в сумерках густо кружится снег.

– Я знала, что этого нельзя. Но она не послушала меня, – оправдывалась Зина. – Вы будете сердиться. Но она всё сделала сама. Сама оделась, сама пришла сюда, отказалась от моей помощи. Сама шла по коридору, на каблуках – это ужас, мадам де Кле, – рассказывала Зина шёпотом. – Я думала, я сойду с ума. Но ничего, она играет, – Зина развела руками. – Ну что я могла сделать?

– Ничего и не нужно было делать, всё верно.

Сняв манто, Маренн отдала его горничной и прошла в комнату, присев на диван перед окном. Оторвав взгляд от клавиатуры, Маша посмотрела на неё. В глазах княжны Маренн прочла радость, сопряженную с глубокой затаённой печалью, которая уже никогда не пройдет, к сожалению.

– Играйте, играйте, мне очень нравится, – подбодрила её Маренн, улыбнувшись.

– Теперь она ждёт, когда освободится маршал, чтобы показать ему, как она может ходить, – всё так же шёпотом сообщила Зина.

– Я уверена, что сейчас это очень важно для княжны, – признала Маренн. – Да и для господина барона – тоже.

– Прошу извинить меня, господа, я на одну минуту.

Дверь, соединяющая гостиную с кабинетом маршала, открылась, на пороге появилась высокая фигура Маннергейма.

– Зина…

Он сделал несколько шагов и остановился. На лице, сером от усталости, застыло изумление. Он не мог поверить в то, что увидел.

– Это не Зина, это я, Густав.

Маша прекратила играть и… встала из-за рояля. Зина бросилась к ней, чтоб поддержать, но Маренн удержала её.

– Не надо, – негромко произнесла она. – Ею руководит вдохновение, это подпорка покрепче, чем наши руки. Сейчас с ней не случится ничего. Не нужно мешать. Только всё испортите.

Зина снова опустилась в кресло, придавив хвост Крале. Та с шипением соскочила на пол.

– Господи боже мой, – Зина перекрестилась. – Только тебя не хватает.

– Мари, не рано ли…

– Нет, нет, не рано, я прекрасно чувствую себя.

Маша сделала шаг вперед, потом ещё один, и ещё. Кремовые бархатные туфельки переступали по ковру, за ними тянулся кружевной шлейф платья.

– Только бы не наступила, – прошептала испуганно Зина. – Давно уже не носила такого….

Услышав её слова, Маннергейм быстро подошёл к Маше – он словно сбросил оцепенение. Взял её руки в свои, прижал к груди. Она смотрела ему в лицо блестящими от слез янтарными глазами.

– Завтра начнется война, я знаю, – она тоже говорила почти шёпотом, как будто боялась спугнуть мгновение, которое они переживали. Однако в комнате царила такая тишина, что ясно было слышно каждое слово. – Я хотела, чтобы ты знал, обо мне не надо беспокоиться, со мной всё хорошо, я почти здорова. Ты можешь полностью сосредоточиться на обороне от страшного врага, который идёт на нас. Этого врага, увы, мы слишком хорошо знаем. Однажды он уже разрушил нашу жизнь, теперь он настигает нас здесь. Но я знаю, ты ему не сдашься. Я буду с тобой, я всё готова разделить, все тяготы, я готова сражаться со Сталиным. Пожалуйста, определи меня в госпиталь, – неожиданно попросила она. – Я буду ухаживать за ранеными, как сестра милосердия. У меня большой опыт, я умею.

– Какой госпиталь, Мари, ты с ума сошла! – воскликнула Зина. – Она сошла с ума! – она повернулась к Маренн, ища поддержки. Та только пожала плечами.

– Почему нет?

– Нет, нет, Мари, об этом не может быть и речи.

Маннергейм осторожно подвел княжну к дивану и усадил рядом с Маренн.

– Я потрясён твоим мужеством, Мари, твоей силой духа. Я счастлив, что ты опять можешь ходить. И наши давние мечты наконец осуществятся. Но сражаться со Сталиным – позволь это мне, ради бога. Ты должна восстановить силы, окончательно поправиться, вот что сейчас главное. Если же положение станет опасным, ты уедешь в Германию вместе с Зиной, – сообщил он. – Нет, нет, не возражай, – он предупредил её восклицание. – Геринг пришлёт самолет. Я не могу позволить, чтобы большевики доставили тебе неприятностей больше, чем они уже сделали. Но пока – ты здесь хозяйка, в этой квартире, – он наклонился, поцеловав её в губы. – Полновластная хозяйка, Мари. Распоряжайся. Я же должен вернуться к своим помощникам. Мы скоро закончим.

– Тогда, возможно, я приготовлю ужин, – предложила Маша.

– Я не возражаю, – Маннергейм пожал плечами. – Но что скажет мадам де Кле?

Он взглянул на Маренн, ожидая, как она среагирует.

– Мы с госпожой Зинаидой с радостью поможем княжне, – пообещала Маренн. – Это всё только на пользу. Только сначала надо принять лекарства и сделать перевязку, – строго сообщила она Маше. – Лечения никто не отменяет.

– Я согласна, – Маша покорно кивнула.

– Госпожа де Кле, вас просят к телефону, – адъютант Маннергейма вошел в комнату. – Господин Росслинг, говорит, что срочно.

«Я только что приехала от него, – недовольно подумала Маренн, – что ему ещё нужно? Никак уже получил взбучку от рейхсфюрера и срочно придумывает, как выкрутиться».

– Зинаида, прошу вас, возвращайтесь с княжной в спальню, – попросила она. – Я вернусь через несколько минут.

– Мадам де Кле, я хочу, чтобы вы знали, моя признательность вам безгранична.

Маннергейм подошёл к ней и, наклонившись, галантно поцеловал руку.

– Сегодня утром в разговоре с рейхсминистром я уже выразил свое восхищение и благодарность, но я даже не мог представить, что результаты столь чудесны. Я обязательно сообщу ему ещё раз, и надеюсь, что мои благожелательные отзывы будут переданы рейхсфюреру. Вы возвращаете к жизни не только Машу, но и меня, словно возвращаете молодость, – признался он. – Возрождаете давно разрушенные мечты. Вы можете рассчитывать на любую поддержку с моей стороны. Здесь, в Финляндии, где угодно, где это будет в моих силах, и даже выше моих скромных сил.