Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 19)

– Скорее второе, хотя это громко сказано, – поправил её Маннергейм. – Геринг заверил меня, что, во всяком случае, она может многое, чего не могут другие. А как поживает ваш гений, Зинаида Борисовна? – поинтересовался он с иронией. – Случились ли за это время новые публикации?

– Вы о Набокове, Густав? – Зина вздохнула. – Насколько мне известно, он сейчас выехал в Чехию. Там на государственной стипендии проживает его мать. И туда же отправилась Вера с маленьким Митей. Пытается оторвать его от Гуаданини. Мне он, во всяком случае, не пишет. Так что я ничего не знаю. И грущу, как вы понимаете.

– Ничего, объявится, – заверил её Маннергейм. – Писатели, они, как правило, не забывают состоятельных и родовитых поклонниц, которые могут оказаться весьма полезными в некоторых обстоятельствах.

– На что это вы намекаете, Густав? – возмутилась Зина. – Если на деньги, то это касается не только писателей. Вы и сами, мне помнится, не брезговали пользоваться кошельком графини Шуваловой, когда Анастасия из ревности закрыла для вас семейные источники. Или скажете, что вы преследовали не меркантильные интересы?

– Зина, перестань, – остановила её Маша.

– Мне хорошо известно, Зинаида Борисовна, что все мои похождения у вас на учёте, – мягко парировал Маннергейм. – И вы регулярно информировали о них Марию Николаевну ещё в Петербурге. Мне пришлось пережить по этой причине несколько очень неприятных минут, когда Мария Николаевна всерьез сердилась.

– Не будете же вы утверждать, господин маршал, что все это была неправда!

– Ещё какая правда, Зинаида Борисовна!

– Вот видите!

– Ты, правда, спокойна перед завтрашним днем? – он наклонился к Маше, заглядывая ей в лицо. – Мне не надо уговаривать тебя, убеждать, что это необходимо нам обоим, как было раньше?

– Я спокойна, Густав, – она сказала честно. – Я почему-то доверилась мадам де Кле. Мне думается, она искренне желает помочь мне, и это меня успокаивает. Мне кажется, я встречалась с ней прежде, но не могу вспомнить, – Маша поморщилась. – Не могу вспомнить, – повторила она. – Где, когда. Но лицо её кажется мне знакомым.

– Я испытал такое же ощущение, когда Геринг представил мне её в Берлине, – Маннергейм сел в кресло напротив. – Мадам рассказала мне, что в 1917 году посещала Санкт-Петербург, она была в составе делегации союзников, возглавляемой генералом Фошем. Она служила сестрой милосердия, как ты, в госпитале герцогини Сэтерлэндской. Вместе с патронессой они посетили госпитали в Санкт-Петербурге. Её Величество императрица Александра Фёдоровна лично принимала их. Вполне вероятно, ты могла видеть её тогда.

– Так она француженка, англичанка или немка? – Зина снова пожала плечами. – Я ничего не понимаю.

– Нам совсем не нужно знать лишнего, – ответила за Маннергейма Маша. – Густав прав. Если она приехала сюда из Берлина по поручению рейхсминистра Геринга, то, конечно, изменила имя, чтобы не давать Советам поводов для придирок. Мы должны радоваться, что такая возможность предоставилась, а кто она, как её зовут на самом деле, разве нас касается?

– Но за кого свечку ставить Богородице, если всё кончится удачно! – воскликнула Зина.

– Там наверху и без нас известно всё, и всё решено заранее, – взгляд Маши снова скользнул по портрету князя. – Так что не спутают, не беспокойся. Все наши молитвы уйдут по адресу. Будем надеяться. Мне даже не верится, что я смогу ходить, – она опустила голову на руки. – Смогу самостоятельно выйти на улицу, пройтись по модным магазинам. Смогу… – она взглянула на Маннерегйма, глаза их встретились. – Ради этого я готова на любой риск, – прошептала Маша, не отводя взора. – Чем бы всё ни кончилось. Будь что будет.

«Сегодня, 29 ноября 1939 года, наш посланник в Москве господин Ирие-Коскинен был вызван в Народный комиссариат иностранных дел, где ему была вручена нота Советского правительства следующего содержания: “Ввиду сложившегося положения, ответственность за которое ложится на правительство Финляндии, правительство СССР пришло к выводу, что оно больше не может поддерживать нормальных отношений с финским правительством и поэтому признало необходимым немедленно отозвать из Финляндии политических и хозяйственных представителей”».

Белые круги, вращающиеся перед её взором, внезапно исчезли, вместо них яркие зигзаги, похожие на диких птиц, заполнили сознание, затем исчезли, она почувствовала, что вдыхает воздух, и открыла глаза. Белый потолок с лепниной, рядом у кровати – приглушенный свет лампы под абажуром. Она с трудом повернула голову, чтобы взглянуть на неё.

– Маша, Маша, я здесь.

Красноватое мерцание лампы заслонилось бледным лицом Зины, рука сестры заботливо прикоснулась к руке Маши.

– Ты очнулась, всё закончилось…

Тёмные круги под глазами Зины выдавали напряжение бессонной ночи и долгие часы ожидания, пока шла операция. Она убрала волосы, упавшие Маше на лоб.

– Зина, что с моей ногой? – Маша с трудом заставила себя разомкнуть губы. Язык едва слушался, слова получались глухими, деревянными, а в голове постоянно ощущался какой-то шум, как будто ветер шевелил листву множества деревьев в лесу.

– У меня есть нога, Зина? – спросила Маша, едва сдерживая внезапно охватившую её дрожь. – Мне сохранили ногу?

– Да, да, конечно, Машенька, – Зина всхлипнула и прижала её пальцы к губам. – Нога на месте. Просто ты её не чувствуешь, это от лекарств.

– Тогда почему ты плачешь? – удивилась Маша.

– Мне не верится, не верится, что может стать лучше, – призналась Зина и смахнула слёзы кружевным платком. – Не верится, что теперь уже наверняка станет лучше. Что всё страшное позади.

– Я уже дома, – Маша окинула глазами комнату. – Я думала, что очнусь в операционной.

– Да, дома у Густава, – подтвердила сестра. – Мадам де Кле сказала, что если ты придешь в себя здесь, это будет для тебя легче. Словно заснула дома в своей постели, а потом проснулась. А всё, что было, – просто страшный сон. Тебя привезли сюда, пока ты была без сознания. Мадам де Кле сказала мне, что через четверть часа ты проснешься. Так и вышло. Мадам де Кле сейчас придёт, – сообщила Зина. – Она пообещала мне, что уже сегодня ты сможешь встать и пройти по комнате, но с нашей помощью, конечно.

– А где Густав? – спросила Маша. – Он знает, что операция закончилась?

– Да, конечно, – быстро ответила Зина и почти перешла на шёпот. – Но ситуация очень тяжелая. Советы опять вручили ноту. Фактически разрывают дипломатические отношения. Их войска подтягиваются к границе. Очевидно, нападут не сегодня завтра. К слову, Густав договорился с мадам де Кле, что если ситуация станет совсем тяжелой, – Зина наклонилась к Маше, – она заберёт нас с тобой в Германию. Ты будешь долечиваться там. Вроде бы её германские начальники дали на это согласие.

– Я никуда не поеду, – Маша запротестовала. – Я останусь с Густавом здесь. Как бы тяжело ни пришлось.

– Но это невозможно, Маша, что за эгоизм! – упрекнула её Зина. – Представь, если красные подойдут к Хельсинки, в таком состоянии ты станешь Густаву только обузой. Ты же не сможешь пока передвигаться самостоятельно. За тобой потребуется уход, процедуры, – продолжала она, загибая пальцы на руке для убедительности. – Кто будет заниматься всем этим, когда каждый человек будет на счету. Каждый, кто может держать оружие. Вместо того чтобы сражаться с красными, они будут переносить тебя и делать тебе компрессы? – Зина поджала губы. – Нет, мадам де Кле права. Тебя отправят самолетом в Германию, там ты полностью вылечишься. За это время здесь наступит, в конце концов, какая-то ясность, – сестра пожала плечами. – Я не верю, что западные страны позволят Сталину растерзать Финляндию, в этом ведь не заинтересована даже Германия, с которой Сталин сейчас связан пактом.

– Они не заинтересованы, тем не менее отдали Финляндию в сферу его интересов, – возразила Маша. – А что касается Англии, Франции, они видели, что происходит в России, что творят большевики. Они мало чем помогли Белому движению. По сути, бросили на произвол судьбы. Так что многого ждать от них не стоит.

– Как бы то ни было, в Германии тебе будет спокойнее, – настойчиво повторила Зина. – А главное, спокойнее будет Густаву. Он будет знать, что ты в безопасности, и сосредоточится на своих делах. По-моему, хотя бы ради него ты должна согласиться.

На этот аргумент Маша не нашлась, что ответить, она промолчала.

– Добрый день. С пробуждением. Как ваше самочувствие, княжна?

Маренн вошла в комнату. Белый докторский халат поверх строгого чёрного платья с белым кружевным воротником. Волосы собраны на затылке и скреплены деревянной спицей.

– Вы уже о чём-то спорите?

Она подошла к постели Маши.

– Я убеждаю сестру, мадам, что она должна согласиться на эвакуацию в Германию при наихудшем стечении обстоятельств, – сообщила Зина. – Но у меня с трудом получается, – она обиженно скривила губы. – Маша не хочет понимать простых вещей, которые очевидны. Впрочем, тогда, в восемнадцатом, с этой госпожой Опалевой было то же самое.

«С госпожой Опалевой?» – Маренн насторожилась, но промолчала.

– Сколько я тебе твердила, – видимо, от пережитого напряжения Зина никак не могла справиться с нервами и говорила быстро, без пауз. – Сколько повторяла, ей нужен титул, она бесприданница, у неё ни гроша за душой, только смазливое личико. Она будет добиваться Грица. Этой своей скромностью, тихостью, послушанием, вся такая мягкая, смотрит на него широко раскрытыми глазами – князь, вы мой бог. Не то, что ты – на всё имеешь свое мнение и пол-России в приданое, запросто. С такой просто, на первый взгляд. А когда в 1921 году в Варшаве она со своими дружками чекистами моего отца и двух его офицеров, графа Валевского и Ванечку Ищеева, к стенке поставила в подвале, куда её тихость делась? Всё напускное было, всё розыгрыш. Всё ради денег и положения в обществе. А ты её жалела, у неё отец погиб. Она тебя не пожалела. Кто тебя в прорубь столкнул, когда ты госпитальное белье полоскала, а Грише потом сказали, что ты сама хотела утопиться. Даже Густав верит, что это было так.