Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 18)

Она почему-то сейчас как никогда ясно понимала это. Гриц любил Машу, он любил Машу. Он принял смерть за неё. За неё погиб, сам того не зная, а ей своей смертью вымолил жизнь, хоть и полную страданий, но жизнь! Что за сила ворвалась тогда, всё спутала. Недобрая, разрушительная сила. Их словно разорвало, отбросило друг от друга. Порядок рухнул, мрачная тень хаоса накрыла всех. Нет, он не мог забыть Машу. Он хотел, чтобы она уехала в Париж и там жила. Он понимал, куда всё катится, он хотел избавить её от ужасов разрушения. Он выбрал для неё жизнь. Она же предпочла смерть жизни без него. Он умер, потому что узнал, что она умерла. «Мне он не достался», – подумала Катя грустно. Кто знает, может, под Царицыном он искал смерти после того, как получил известие из Парижа. И намеренно подставил себя под пули. Скорее всего, так и было. Он умер, потому что она умерла, они были связаны невидимой нитью. Она сама, или кто-то ей неведомый разорвал эту связь.

– Он любил её, а женился на мне, – повторила Катя.

Затем, подняв голову, взглянула на часы на вокзальной башне.

– Пора. Скоро поезд.

Сошла с саней. Открыла ридикюль.

– Сколько я должна, Оле, за труды ваши? Вы меня спасли.

– О чем вы, барыня, я даже имени вашего не знаю, – фермер смутился. – Кто же бросит человека в такую погоду? Собаку на двор не выгонишь.

– Нет, возьмите, – она сунула ему купюру в карман тулупа. – Княжна Мария Николаевна Шаховская платила, и я заплачу. А Марии Николаевне скажите, когда она приедет, что навестила её, сама того не ожидая, Катя Опалева. Так и скажите – Екатерина Опалева, воспитанница её давней знакомой по Петербургу княгини Алины Николаевны Белозёрской. Скажите, очень рада была узнать о ней, да сожалела, что свидеться не пришлось.

– А вы ещё приезжайте, – пригласил Оле. – Тогда и Мария Николаевна вернутся.

– Я постараюсь. А теперь – всего хорошего. Спасибо вам. И супруге вашей – тоже.

Не оборачиваясь, она пошла на платформу.

– Да уж счастливого пути! – крикнул вслед Оле. – Во вьюгу не попадайте больше! Надо же, как бывает, – проводив её взглядом, он поправил шапку. – Любил одну, а женился на другой. И для чего это? Чудно как-то. Если только из-за приданого, что ли?

Он пожал плечами, натянул поводья, разворачивая лошадь.

– Ну, пошла, пошла, не нашего ума дела.

Стоя в коридоре у окна вагона, Катя смотрела, как Оле тронулся с места, подхлестнул лошадь и вскоре исчез за поворотом. Послышался удар колокола. Поезд медленно пополз от перрона.

– Билеты, билеты прошу, господа!

Проводник шел по вагону, Катя не глядя протянула ему билет.

– Благодарю, мадам. Принести чаю? – любезно предложил проводник.

– Да, спасибо, – она кивнула.

В сгущающихся сумерках за окном потянулись покрытые грязным, мокрым снегом поля. Вдруг за изгибом реки, как последний привет, стройные высокие ели в ряд и деревянный двухэтажный дом на взгорке – усадьба Шаховских. Появились-исчезли, поезд набирал ход. За окном совсем стемнело. Катя вошла в купе и, закрыв за собой дверь, упала на мягкий диван, уткнувшись лицом в подушку. Рыдания душили её. Сейчас она могла дать слезам и горю волю. В дверь постучали.

– Чай, мадам.

Она не пошевелилась, не встала, чтобы открыть. Немного постояв, проводник ушёл, решив, что она спит.

– Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная. Ты у меня одна заветная. Другой не будет никогда!

Глубокий, мелодичный голос Маши наполнял собой небольшую гостиную, отделанную бронзой в скандинавском стиле. Напротив окна ярко горел камин. За приспущенными бархатными шторами беззвучно падал снег. Три зажжённых свечи в канделябре на каминной полке освещали круглые, с фарфоровыми вставками часы и портрет военного в отделанной драгоценными камнями раме. Маша сидела в кресле у огня, рядом, придвинув круглый бархатный пуф, расположилась сестра Зина. Она аккомпанировала Маше на гитаре и тихонько подпевала, вполголоса.

– Лучей твоих волшебной силою вся жизнь моя озарена… – Маша подняла голову, взгляд её наполненных слезами глаз устремился на портрет князя. В памяти всплыло холодное серое утро 1918 года. Сожженный казачий хутор в окрестностях Екатеринбурга. Спрыгнув с коня, Григорий в отчаянии разбрасывает ещё дымящиеся бревна, разрывает золу. Приподняв за плечи обугленное тело матери, сожженной заживо на хуторе пьяными чекистами, пытается обнять в последний раз, едва различая изуродованные черты дорогого, любимого лица, и… тело рассыпается в его руках. Рассыпается в прах.

– Княжна, я прошу вас, не ходите, – адъютант генерала барон Корф пытается удержать Машу. – Там страшный смрад. На это невозможно смотреть. Звери.

– Нет, прошу, не удерживайте меня, Алекс.

Отстранив его руку, она бежит к Григорию, задыхаясь от сладковатого удушающего запаха сожженной плоти, смешанного с сырым запахом земли и перепревших листьев. Он стоит на коленях над тем, что осталось от княгини Алины Николаевны, голова опущена, кулаки сжаты. Упав на колени рядом, она обнимает за плечи, прижавшись лбом к спине, и тихо плачет, глотая слезы, не смея дать волю отчаянию.

– Догнать! Живьем закопать в землю!

Она никогда не видела у него такого лица. Оно словно превратилось в непроницаемую гипсовую маску. Серо-зелёные глаза под красиво очерченными густыми чёрными бровями – точно две могильных ямы. Казачий отряд, бросившийся в погоню за чекистами, вскоре нагнал их. Вмиг протрезвевших и струсивших пролетариев притащили к генералу.

– Связать, вырыть им могилы и засыпать землей, пока не задохнутся.

Она понимала, он желал им мучительной смерти, такой же, как испытала его матушка. Никто из офицеров не посмел возразить, хотя все понимали бессмысленную жестокость приказа. Никто не хотел бы оказаться исполнителем.

– Я прошу, не надо.

Она отважилась возразить ему:

– Они достойны смерти, но расстрела достаточно. Зачем подвергать мучению души тех, кто будет исполнять приказ? Чем мы отличаемся от них? Григорий Александрович, я прошу. Не надо.

Она видела, он смотрит в землю перед собой, и папаха надвинута на брови. Вокруг офицеры, казаки, большинство думает так же, как она. Всё напряглось у неё внутри до предела. Если он поступит так, как решил – это будет шаг, который изменит всё между ними. Это будет шаг, который изменит его самого, безвозвратно. Она не сможет забыть, да и он сам не сможет – тонкая нить, связывающая их, порвется. Но это не всё – он потеряет моральный авторитет для тех, кто его окружает сейчас. Отступив от идеалов, сплотивших их, приняв звериные правила врага, он их предаст, он уподобится безнравственным чекистским чудовищам и их вожакам. Культура, история, мораль – всё будет сброшено в пропасть, туда же, куда и кресты с сожженных, разрушенных церквей. Он перестанет быть ей близким человеком – его природа изменится навсегда, душа будет отравлена ненавистью и, в конце концов, разрушится.

– Прости их, Гриша, – она отважилась положить ему руку на плечо, тонкие пальцы – на золотой погон с императорским вензелем. – Надо простить. Чтобы жить дальше. Не мсти.

Он повернулся, взял её руку в свою. Несколько мгновений неотрывно смотрел ей в лицо. Она не отвела взгляда. Какое-то мгновение он колебался, она ясно ощутила это, внутри происходила борьба, потом взгляд потеплел, и у Маши отлегло от сердца. Оттаяло, спасены. И он, и она сама, и все, кто вокруг. Спасены, Господи!

– Так что делать с пленными, Григорий Александрович?

Заметив перемену, барон Корф отважился переспросить.

– Расстреляйте, – ответил Гриша негромко, потом наклонился, поцеловал её руку. – Спасибо, Маша.

Он понял то же, что понимала и она.

– Вы отважная женщина, Мария Николаевна, – заметил барон Корф, когда, оставив генерала, она направилась к раненым в госпиталь. – Я думал, что ещё немного, и все мы встанем на четвереньки, как будто мы тоже от обезьяны, как эти красные, а не божеское подобие имеем. Господи, прости, – он перекрестился…

Это было давно, а сейчас Маша сидела в гостиной и продолжала петь:

– Сойдёт ли ночь на землю ясная, звёзд много светит в небесах, но ты одна, моя прекрасная, горишь в отрадных мне лучах.

Дверь в гостиную открылась. Маршал Маннергейм вошёл в комнату и, подойдя к обтянутому зелёным сукном столу, затушил в пепельнице сигару.

– Как я давно не слышал, как ты поёшь. В последний раз, наверное, это было ещё во время мировой войны. В Варшаве, в доме у Любомирских. Ты помнишь?

Он приблизился к Маше, с нежностью положил ей руки на плечи, Маша прижалась щекой к его пальцам. Зина перестала играть. Кошка Краля, пригревшаяся на коленях у хозяйки, соскочила и перебралась на канапе.

– Я вообще удивлена, что ты тогда меня слушал, – заметила Маша. – Мне казалось, ты был очень увлечен графиней Любомирской. Вы много времени проводили вместе.

– Что мне оставалось? – он пожал плечами. – Я знал, что ты поёшь не для меня, – он взглянул на портрет князя, – не для меня дышишь, не для меня живёшь. Григорий Александрович занимал все твои помыслы. Но это в прошлом, – заключил он, поцеловав волосы Маши, собранные в узел на затылке.

– Я так волнуюсь перед завтрашней операцией, Густав, – Зина отложила гитару. – Я волнуюсь больше, чем Маша, – призналась она. – Правда, после того, как эта мадам де Кле, которую прислали немцы, я так подозреваю, это её не настоящее имя, – Зина вскинула брови, но, не дождавшись ответа, продолжила: – После того, как она прописала Маше новые лекарства, и у неё боли стали меньше, я немного прониклась к ней доверием. Может быть, она и в самом деле светило, и нам повезёт наконец-то. Во всяком случае, она, не моргнув глазом, пообещала, что Маша скоро сможет ходить, – Зина пожала плечами. – Прежде никто не отваживался давать таких прогнозов. Либо шарлатанка, либо гений.