Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 20)

– Это случайно получилось, Зина, что ты говоришь? – Маша поморщилась. – Я поскользнулась.

– Поскользнулась?! – Зина презрительно пожала плечами. – А вот прапорщик Ищеев, которого мой отец после гибели князя Белозёрского к себе взял на службу, рассказывал мне, что видел, как Катрин пошла за тобой. «Я помогу, я помогу», – как это она умеет, тихоня. И подтолкнула слегка. А Грише потом рассказывала в слезах: я не понимаю, почему княжна, то есть ты, так сделала, мол, это же не по-божески. Он ни сном ни духом не собирался с ней никаких отношений иметь, с тобой был всегда. Хоть и не венчаны, а сколько лет ты самый близкий ему человек, ближе матери. Тебя за руку держал, когда останки княгиня Алины Николаевны хоронили. А она ему внушала, мол, княжна ревнует, боится молодости моей. А какая молодость, всего-то ты на три годочка её старше, – Зина усмехнулась. – Ей Ванечки Ищеева, прапорщика, довольно было бы в мужьях, он и не скрывал, что ей симпатизировал. Так она его и отправила на тот свет, к его матушке и батюшке, от тифа погибшим. Рука не дрогнула. Приказала расстрелять. Моему отцу в глаза смотрела… – плечи Зины содрогнулись. – А он ей в Петербурге гардероб оплачивал по твоей просьбе, чтоб она на выездах с княгиней Алиной Николаевной прилично смотрелась, чтоб её в хорошие дома приглашали. Чернь! Прапорщика много было, а то князь, генерал-лейтенант, командир дивизии понадобился…

– Но он обвенчался с ней, Зина, ты не поспоришь с этим, – ответила Маша негромко. – Я так и осталась княжной Шаховской, а она стала княгиней Белозёрской. И меня в прорубь она не сталкивала, этого никто не видел, это всё вымысел. Мало ли, кто и что говорил. Может быть, и надоела я жениху своему с годами, но сейчас думаю, что-то другое во всём этом было. Не измена, не конец нашей любви. Я думаю, он хотел разрыва между нами, чтобы моя жизнь больше не была связана с его жизнью. Чтобы я осталась в Париже, утешилась со временем, вышла замуж. Сам же он жить в эмиграции в нищете не собирался. Работать таксистом или швейцаром в ресторане – это всё не для Грица. Для него борьба за Россию была борьбой за собственную жизнь. Он женился на Кате, чтобы я никогда его не простила. И тем самым желал, чтобы я осталась жива. Он знал, что мужем он ей не будет и никакого состояния не оставит, – всё большевики схватили. Но тянуть меня с собой не желал. Я же, конечно, не могла тогда знать всего этого. Но даже если бы и знала, – Маша вздохнула. – Нет, я не согласилась бы жить без него. Я всё равно сделала бы то, что сделала, и не важно, женился он на ней или нет. Я знаю, что ему сообщили о моей гибели, – добавила она, помолчав немного. – О гибели, – повторила с горечью. – Не сказали, покушалась на себя, но осталась жива. Великая княгиня Мария Павловна написала ему письмо. Это заставило его принять окончательное решение. Из-под Царицына он не собирался возвращаться к молодой жене. Теперь почему-то я именно так думаю.

– Это как отец рассказывал, – тихо произнесла Зина, – в Крыму офицеры, прижатые красными, уходили в море, пока вода не накроет с головой, потому что идти-то некуда, никто нас нигде не ждет, хором, еды не приготовил, жизни безбедной. Да и ни одна земля не мила, кроме той, на которой родились, где деды-прадеды похоронены. И если тебя с неё гонит чернь озверевшая, которую кормили, поили, пытались образовывать, да всё зря, то и остается только одно – умереть. Пусть море и земля тебя поглотят. Может, и был Гриц прав в этом. Отец мой по-другому рассуждал, но пули не избежал, как известно.

Разговор прекратился. Обе женщины замолчали, каждая раздумывала о своем. Маренн тоже молчала, осматривая послеоперационный шов. Княжна Шаховская и её сестра говорили по-французски, Маренн прекрасно понимала их, понимала их чувства. Она хорошо знала это ощущение, когда кажется, что родина тебя предала, самый близкий человек, отец, отдал приказ расстрелять собственных безоружных солдат, и в твоих глазах – он убийца. И с этим невозможно смириться. Нестерпимая ситуация, когда надо сделать выбор, а что последует за ним – невозможно предугадать, а там бедность, унижение, всё то, с чем никогда прежде не сталкивалась, но надо преодолеть, потому что уже отступать некуда. Всё это она пережила сама. Одиночество, отчаяние, смерть любимого человека, муки ревности к другой женщине. Пока время не успокоило, не расставило все по местам. Четкая ясность событий выступила перед ней в один миг, когда спустя десять лет после отъезда из Франции она пришла к могиле отца в Доме инвалидов в Париже, держа за руки детей, Штефана и Джилл. Он не мог позволить, чтобы Франция проиграла войну, он всю жизнь посвятил тому, чтобы принести ей славу, военную славу. Он не мог пожертвовать Францией. Он пожертвовал собой. Это был его выбор, который принёс ему бессмертие в истории и глубокую сердечную боль, сведшую его в могилу. Но Маренн хотя бы смогла прийти на могилу отца, смогла объясниться с ним после смерти. Этим двум женщинам и многим русским, покинувшим родину после прихода к власти большевиков, такого случая не представилось. И, видимо, не представится уже долго. На родине их ждёт смерть.

– Мне кажется, княжна, вы можете попробовать встать, – сказала Маренн, намереваясь перевести разговор на другую тему.

– Встать? – Маша с недоверием взглянула на неё. – Но как?

– На ноги, – ответила Маренн с улыбкой. – Конечно, я не позволю вам идти самостоятельно, кость ещё очень слаба, она не выдержит полной нагрузки, но, опираясь на меня и госпожу Зинаиду, – она указала взглядом на сестру княжны, – вы сможете дойти до окна, например. А потом снова вернуться в постель. Попробуем? Пожалуйста, опирайтесь на меня.

Она наклонилась к постели, чтобы Маша могла обхватить рукой её шею.

– Зинаида, поддержите её под другую руку, – Маренн всё так же невозмутимо попросила сестру. – Не бойтесь. Если я говорю, что можно, значит, можно. Делайте, что я говорю, пожалуйста. Вот так, хорошо. Не бойтесь. Вы можете слегка наступать на ногу, – разрешила она. – Во всяком случае, вы сможете сообщить господину маршалу, – добавила она, заметив на лице Маши испуг, – что сегодня прошли несколько метров сами. Или почти сами, – Маренн поправилась, улыбнувшись. – Но в наших обстоятельствах это уже не имеет значения.

– Маша, ты идешь, ты идешь! Я не верю глазам! Машенька!

Зинаида Борисовна едва не отпустила Машину руку, чтобы захлопать в ладоши, но Маренн строго остановила её:

– Я вас прошу, Зинаида, оставьте эмоции на потом. Сейчас очень ответственный момент.

– Да, Зина, я иду, – голос Маши дрожал от волнения.

Опираясь на Маренн и сестру, она маленькими шажками дошла до окна. Протянув руку, отодвинула штору. Мелкий сырой снег вихрился за окном. За крышами домов виднелся зелёный купол вокзала, блики солнца, едва пробивающегося сквозь тучи, поблескивали на его выпуклой влажной поверхности. Внизу по улице проезжали машины, несколько прохожих спешили по своим делам.

– Странно, что так мало людей, – проговорила Маша. – Обычно у вокзала всегда столпотворение.

– Никто никуда не едет, все боятся, – объяснила ей Зина. – Я же говорила тебе, Советы вот-вот начнут войну. Все попрятались по домам. Кто ж в такое время отправится в путешествие?

Несколько студентов прошли мимо дома, оживлённо обсуждая что-то. За ними со стороны вокзала появилась дама в белом пальто с пышным воротником и небольшим ридикюлем в руке. Она явно торопилась на стоянку такси. Сама не зная почему Маша неотрывно следила за ней взглядом.

– Что ты там увидела? Что ты? – спросила Зина удивленно.

– Может быть, вернемся в постель? – поинтересовалась Маренн. – Вы не устали, княжна?

– Нет, нет, подождите.

Дама внизу поравнялась с домом. И вдруг остановилась, подняв голову, словно почувствовала что-то. Она явно смотрела на окно. Темно-голубые глаза под вуалью, бледное с тонкими чертами лицо. «Я не могу скрывать от вас, Мари, что князь Григорий Александрович занимает собой все мои помыслы, но клянусь, я никогда не подам вида, и если княгиня Алина Николаевна, как обещала, подберёт мне партию в Петербурге, я подчинюсь безропотно», – она словно услышала её голос через годы. «Маша, ты выдумываешь, я сочувствую Катрин, но то, что я испытываю к тебе», – Гриц повернул её к себе, взглянув в заплаканное лицо. «Гриц, я не переживу, ты должен знать». Женщина под окном приподняла вуаль. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, княжна Шаховская и женщина в белом пальто с пышным меховым воротником.

– Это она! – Маша повернулась так порывисто, что не удержала равновесие и покачнулась, Маренн едва сумела удержать её. – Зина, это Катя Опалева, там внизу, – она протянула руку к сестре, как бы призывая её засвидетельствовать. – Это она.

– Где? Где ты увидела её?

Зина в недоумении отдернула штору. Взглянула вниз. На улице никого не было. Только чёрное такси, притормозив, свернуло в соседний проезд.

– Там нет никого, – Зина пожала плечами. – Тебе показалось.

– Пожалуйста, пойдёмте в постель, – настойчиво повторила Маренн. – Зинаида, помогите нам, пожалуйста.

– Да, да, конечно.

Зина опустила штору и снова подхватила Машу под руку.

– Я видела её, – добравшись до кровати, Маша легла, прикрыв глаза от усталости.