Виктория Дьякова – Дорогая Альма (страница 30)

— Да, я, — подтвердила она. — Этот офицер со мной. — Она указала на Рауха. — Охрана.

— Я понимаю, — кивнул тот. — Входите.

— Я войду первым, — предупредил Раух. — Ты — за мной.

— Хорошо, — согласилась Маренн.

Держа автомат наготове, Фриц прошел в сени. Маренн следовала за ним. Знакомая продолговатая комната была тускло освещена. Около окна она увидела красноармейцев. Они собрались группой. Двое сидели на лавке, остальные стояли. Лица серые, уставшие. Обмундирование порвано. Вдруг послышался шум, упало ведро, и вслед за этим — крик:

— Сволочи! Сволочи! Они убили мою сестру в Гродно, всех убили!

Парнишка лет семнадцати вскочил со скамьи, вскинул винтовку. Раздался выстрел. Маренн инстинктивно бросилась в сторону — и вовремя. Пуля, чиркнув над головой, врезалась в косяк двери и, отскочив, разбила пузатый кувшин с рассолом на полу. Вслед за этим послышался собачий рык. Граф вскочил на ноги и, ощерясь клыками, встал перед Варей, преграждая путь к хозяйке.

Больно стукнувшись ногой о край скамьи, Маренн успела заметить, что Раух вскинул автомат, и еще мгновение — он изрешетит парнишку пулями. Она бросилась вперед и отвела ствол.

— Не надо! Я запрещаю!

Очередь прошла по стене. Послышался звон битой посуды.

— Матерь Божия! Что сотворилося-то! — взвизгнула Пелагея. — Господи помилуй! Господи помилуй! — Она отчаянно крестилась.

— А ну, отставить! — закричал Кольцов. — Боец Соколов! Отставить!

— Что ты, парень, не надо, не надо, слышишь! — Пирогов как мог быстро подошел к юноше, схватил в охапку. — Что же ты делаешь? Что делаешь? Ты сейчас себя погубишь, командира своего погубишь, всех погубишь, — приговаривал он.

— Они сестру убили, Наденьку. Ей всего семь лет было, — проговорил юноша срывающимся голосом и разрыдался.

— Да, война. Но как же бороться? Сейчас выжить надо, — продолжал Пирогов, гладя его по спутанным волосам. — Надо выжить. И другим помочь. Командиру своему. Ты ведь сам знаешь, до своих уже не дойти. Надо здесь, в тылу, сражаться. Люди есть, знамя есть, вот командира вылечит доктор — станете полноценным отрядом, местные потянутся. Будет у кого защиты просить. А так — что? Придут каратели — сожгут сторожку, лесник с женой пострадают. А ради чего — ради минутной слабости? Терпи, мальчик, терпи. Терпеть надо. Ну, успокойся.

— Иван, скажите лесничихе, чтобы налила ему воды, — попросила Маренн и, наклонившись, раскрыла саквояж. — И вот дайте успокоительное. — Она протянула пузырек с таблетками. — Иначе все это плохо закончится.

— Ой, чуточки не убили пани доктора! — запричитала Пелагея. — Ой, як же то? Горшки побили.

— Молчи, — одернул ее Микола, — не до горшков сейчас.

— Иван, почему все остались здесь? Мы же договаривались, что остаться должен один, — резко спросил Раух.

— Они гарантировали, что опасности не будет, — растерянно ответил Пирогов и, налив воды, заставил красноармейца выпить лекарство. — Вот господин, то есть товарищ Кольцов лично…

— Фриц, он же почти ребенок, оставь, — вступилась Маренн. — Мы только теряем время.

— Мы действительно обещали. — Кольцов подошел к Рауху и, на удивление, произнес на немецком, хотя и с акцентом. — Я понимаю. Стажировался в Польше в тридцать девятом. Язык немного изучал перед этим. Я приношу извинения. Он — юнец совсем. Из другой части. Прибился к нам при отступлении. В Гродно у него вся семья погибла. Сам натерпелся. Не выдержали нервы.

— Если бы фрау доктор не успела наклониться, спасать вашего командира было бы некому, вы понимаете? — спросил Раух.

— Я понимаю, — подтвердил тот.

— Фриц, хватит. Займитесь своими людьми, унтер-офицер, — распорядилась Маренн. — Надеюсь, вы сумеете взять их под контроль. Сейчас нам некогда выяснять отношения, вспоминать утраты. Ведите к раненому. У нас каждая минута на счету. Фрейлейн, — она позвала Варю, — помогите мне надеть халат. Иван, оставьте этого юношу его командиру. Подойдите ко мне, вот возьмите. — Она вручила Пирогову фонарь. — Будете держать. Света здесь явно недостаточно.

— Вот политрук. То есть наш раненый…

Варя подвела Маренн к широкой скамье у стены, на которой лежал офицер в посеревших, промокших от крови бинтах.

— Иван, свет! — приказала Маренн.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что положение раненого критическое. Маренн проверила пульс, зрачки.

— Пульс значительно снижен, — констатировала она. — Тридцать ударов. Сознание спутанное. Сильная кровопотеря. Предагония. Очень долго тянули. — Она бросила недовольный взгляд на Кольцова и его подчиненных. — Варя, немедленно ставим капельницу с физраствором, и я введу лекарства, которые поддержат работу сердца. Затем займемся раной. Вот инструменты. — Она достала из саквояжа металлический контейнер. — Подготовьте. И все старые бинты надо снять. Я должна осмотреть рану.

— Да, сейчас, — откликнулась Варя поспешно.

— Не вытянет? — спросил Кольцов с явным напряжением.

— Шанс есть, — ответила Маренн, устанавливая катетер. — Придется посоревноваться со смертью. Но для военного хирурга это обычная работа. Иван, вот, кроме фонаря, держите бутылку с физраствором. — Она вручила Пирогову капсулу. — Но только ровно и не трясите, а то не хватает только, чтобы попал воздух и все кровообращение, которое и так слабое, вообще закупорилось. Вот так, хорошо. — Маренн вставила трубку капельницы в катетер, физраствор пошел внутрь. — Сейчас станет легче. Я введу лекарства, это нормализует работу сердца. Варя, подайте шприц. — Она открыла металлический контейнер, в котором в спирту хранились шприцы. Взболтала лекарство в пузырьке. Набрав в шприц, осторожно ввела раненому. — Сейчас станет легче, — повторила она. — Мы не можем ввести наркоз, пока сердечная и дыхательная деятельность не нормализуется, — объяснила Варе и Кольцову. — А без наркоза не сможем оперировать.

— У нас частенько режут и без наркоза, — ответила медсестра. — Не хватает на всех. Водку в рот — и достаточно. Мучаются люди сильно.

— Может произойти болевой шок, — возразила Маренн. — Этому раненому повезло немного больше. Без наркоза он не останется. — Она печально покачала головой. — Но даже в Первую мировую войну, как я помню, без наркоза уже не оперировали. Это просто варварство какое-то. Так, пульс увеличивается. — Она проверила сонную артерию. — Теперь осмотрим рану. Вижу проникающее поражение брюшной полости осколками, разрушение брюшной стенки обширное. Большая подслизистая гематома. Неполные поперечные и продольные разрывы. Иван, посветите ниже, — попросила она Пирогова, — явно посекло мелкими осколками, так что вся брюшная стенка — как жуки проели, в иголочных проколах. — Маренн поправила очки. — К тому же повышенное загрязнение. Фонаря, конечно, недостаточно, тут освещение посильнее надо. Но я полагаюсь на опыт. Воспаление сильное, так что их очень трудно различить. Некроз сильно распространился. Много гноя. Что ж, сейчас проверим еще раз давление и пульс. Если в норме — все это будем вычищать, — добавила она решительно. — Затем введем антибиотик, чтобы снизить интоксикацию.

— Давление поднялось, пульс шестьдесят три удара в минуту, — сообщила Варя.

— На всякий случай я введу еще один укол, — подумав, решила Маренн. — Чтобы избежать бронхиального спазма и других осложнений. У нас нет его медицинской карточки, и мы не знаем, какие болезни он перенес, есть ли у него аллергические реакции. Будем действовать стандартно. Там будет видно. Во всяком случае, выбора у нас явно нет. Варя, следите за пульсом и дыханием, — распорядилась она. — Сейчас я приготовлю лекарство.

— Пани дохтур, — через минуту послышался срывающийся голос Пелагеи. — Болезный-то, кажись, того, дышать перестал.

— Фрау Сэтерлэнд, он не дышит, — забеспокоился Пирогов.

Маренн резко повернулась, сделала шаг к раненому, наклонилась.

— Иван, свет ближе! — приказала она. — Да, дыхание прекратилось, зрачки сильно расширены. Варя, вы что, не видите?

— Я отвлеклась на капельницу.

— Отойдите! Да, да, отойдите, — распорядилась Маренн. — Сейчас не время действовать с переводчиком, надо все делать быстро. Фриц, ко мне! — позвала Рауха. — Положи автомат, никто нападать не собирается. Быстрее. Будешь вдувать воздух, — добавила, когда Раух приблизился.

Взяв вышитую подушку, лежавшую под головой раненого, свернула ее вдвое, чтобы голова оказалась выше. Затем, нажав на скулы, заставила рот раненого раскрыться.

— Я буду жать на грудную клетку, а ты — вдувать воздух по моей команде, — распорядилась она. — Знаю, что умеешь. Всех учат в школах СС оказывать первую помощь при терминальных состояниях. Все ясно?

— Чего ж не ясно? — ответил Раух и, сняв фуражку, наклонился к раненому. — Может, наоборот? У меня сильнее получится.

— Зато у меня надежнее, — улыбнулась Маренн. — В этом деле, как и во всех прочих, опыт очень важен. Распорядок такой. Тридцать толчков, два вдоха. Начали! Варя, вы все-таки нужны, — позвала медсестру. — Следите за пульсом. Замерять пульс после каждого пятого нажатия.

— Да, хорошо. — Варя подбежала к больному. — Я готова.

— Да.

Маренн начала делать искусственный массаж сердца. В комнате царила напряженная тишина. Притихли даже щенки, возившиеся вокруг Альмы у печки. Пелагея, привстав на цыпочки, сама того не замечая, даже слегка приседала при каждом нажатии.