Виктория Духанина – Владимир. Меч Ангела (страница 9)

– Слушай, – вдруг обратился сидячий слева от меня низкорослый лопоухий пацан, – А зачем ты вообще ФАШа заложил?

Вопрос застал меня врасплох, я уронил ложку в тарелку и молча смотрел в его сторону, не понимая, следует ли вообще отвечать, ведь и так всё ясно – это провокация.

– Ну… долго в гляделки играть будем? – возмутился Лопоухий.

– Так было надо, – буркнул я и уставился в свою тарелку, но с досадой обнаружил, что кто-то стащил мой кусок хлеба.

Оторвав взгляд от места преступления, я внимательно осмотрел лица, окружавшие и по бегающим глазам плотного парня напротив, понял, кто это сделал. Остальные лишь мельком переглядывались и, стискивая губы, маскировали кашлем приступы смеха.

– Видимо ФАШ больше в карцер не хочет? И теперь дёргает своих марионеток за верёвочки?

Парни резко прекратили какофонию смеха, их лица потемнели. Оскалив зубы, они свирепо впились в меня взглядом, а некоторые даже нервно потирали кулаки. Казалось, что как только надзиратель отвернётся, эта свора цепных псов гурьбой напрыгнет и разорвёт моё тело в клочья.

– Это коллективное решение, – вдруг высказался парень с нашивкой на кармане ЛЕVI. – Мы, значит, днями напролёт спины гнём, а ты прохлаждаешься в комнатке, непорядок.

– Хотите заботиться о Марке, так я не против.

– Да нужен нам этот недоносок, сам с ним нянчись. – фыркнул Каланча.

– Тогда не понимаю сути претензии, или я всё-таки прав и вами вертят как хотят?

– Никто нами не вертит, – ударив кулаком по столу, заявил Плотный.

– Успокойся, – холодно произнёс ЛEVI, а затем вновь обратился ко мне, – Но ты же понимаешь, что был не прав?

– Это они были не правы, когда связались со мной, – кивнул я в сторону Писклявого и Каланчи, – За то и получили.

– Справиться с двумя – это одно, а вот с десятью это другое, – вякнул вдруг Писклявый.

– Ну так вперёд, я жду с нетерпением.

– Короче, – вмешался в нашу перепалку ЛЕVI, – Ты просто-напросто должен извиниться и всё прекратится. Тебя и твоего юродивого оставят в покое.

– А если я не считаю, что должен?

В зрачках ЛЕVI шарахнула искра, он саркастически улыбнулся, резко встал и, проходя мимо, якобы машинально обронил свой недопитый чай в мою тарелку с едой, затем кивнул всем остальным, и они словно по приказу, удалились из-за стола вслед за ним.

Я понимал, что сегодня меня оставили голодным. Пусть и не своими руками, но ФАШ начал мщение. Условия освобождения нас с Марком от издёвок казались достаточно простыми, нет, слишком простыми, но понятие «извинений» могло скрывать в себе всё что угодно. В поисках принятия решения я рыскал по столовой глазами, и ничего не приходило в голову. Вдруг передо мной нарисовался повар с вопросом «Это ты паёк больному носишь?» – я резко пришёл в себя и, кивнув в ответ, выхватил контейнер у него из рук и направился кормить соседа.

Марк уплетал ужин, а я сидел напротив и с упоением наблюдал за этой картиной, одновременно размышляя над предложением шестёрок. Но вдруг желудок предательски заурчал, настолько громко, что, казалось, его позывы слышны в самых отдалённых комнатах Интерната.

Марк с любопытством уставился на меня. В ответ я лишь виновато улыбнулся, пряча от него голодные глаза. Он вздохнул и положил надкусанную краюшку хлеба рядом с тарелкой, разделил липкую субстанцию каши на два одинаковых квадрата. Затем в пару движений сунул один из них в рот, запил чаем, аккуратно сложил приборы на подносе и приглашающим жестом указал трапезу.

– Ты что больше не будешь? Тебе же надо набираться сил.

Марк схватил поднос и протянул мне.

– Нет, ты что. Это твоё, – протестовал я в ответ, но желудок снова подал сигнал и в этот раз куда громче предыдущего.

Марк нахмурился, с грохотом поставил еду на табуретку, вскочил с кровати и, схватив меня за запястье, насильно потянул есть.

– Слушай, я так не могу, – пытался оправдаться я, – ты больной, ты должен хорошо питаться, а я переживу, завтра поем. Не беспокойся.

Марк же потёр свой живот и показал мне знак «OK», а затем изобразил человека на виселице, умирающего от удушья.

– Это что за пантомимы ты мне тут устраиваешь? От голода, конечно, можно умереть, но поверь, я переживу.

Марк сделал серьёзное лицо. Не отрывая пристального взгляда, он кивнул в сторону подноса и перекрестил руки, после произвёл те же манипуляции, толь в этот раз указал на себя.

– В смысле ты тоже будешь голодать? Это что ещё за выкрутасы? Попробуй только, буду силой запихивать.

Марк приподнял бровь и поманил указательным пальцем к себе.

– И попробую, – взбеленился я, – А ну-ка, иди сюда и мигом доедай.

Марк показал на еду, а потом на меня.

– Нет, не моё это, я тебе принёс, – Марк насупился, тяжело выдохнул и демонстративно отвернулся.

И тут я осознал, что поссорился, как бы парадоксально это ни звучало, с немым из-за куска хлеба. Я настолько привык к негативу со стороны окружающих, что не разглядел в этом благородном жесте Марка простой доброты по отношению ко мне. Живот скрутило до болезненных спазмов. Я нехотя взял ложку и застучал ей по тарелке, доел оставшийся квадрат каши, затем запихнул кусок хлеба в рот целиком и запил это остатками чая, зажмурился и с усилием проглотил эту мерзость. Приоткрыв глаза, я посмотрел в сторону Марка, тот с улыбкой одобрительно покачивал головой.

– Спасибо! Знаешь, я так привык рассчитывать только на себя, что совсем забыл о том, что в мире есть люди, которые могут помочь мне просто так без особой корысти. Извини, пожалуйста.

Марк махнул рукой в ответ.

– В смысле пустяки, я действительно был не прав, обещаю исправиться.

Потом я на мгновение задумался, проанализировал ситуацию и поймал себя на мысли, что периодически понимаю своего соседа на уровне жестов.

– Марк, у меня есть идея!

К великому сожалению, ни я, ни Марк не знали языка глухонемых, а посему в течение следующих нескольких дней мы сами разработали специальную систему жестов и знаков, служившие отличным решением для полноценной коммуникации между собой. Сначала я дублировал то, что говорил, и что-то вылетало из головы, но по завершении болезни Марка никаких преград больше не существовало, и мы спокойно общались друг с другом, изредка прибегая к речи с моей стороны. А мой сосед оказался ещё тем болтуном и не упускал ни минуты, чтобы не перекинуться парой слов.

Прошлое Марка до попадания сюда действительно оказалось счастливым пятном его жизни. Он не подвергался насилию в школе и не испытывал одиночества. Наоборот, его считали душой компании и гордостью учебного заведения, так как на конкурсах по радиотехнике он оставлял всех конкурентов с носом. А началось это увлекательное хобби с приобретения автомобиля в их семье.

Жили они, конечно, в достатке, но на зарплату автослесаря его отец смог позволить себе только подержанный Форд, который вечно ломался и требовал особого внимания. Марк сначала допускался к ремонту машины в качестве ассистента и просто подавал инструменты, но затем, увидев, что сыну интересен процесс воскрешения этой железяки, отец стал с каждым разом делегировать ему всё больше и больше обязанностей.

Так, у Марка родилась мечта: выучиться, стать мастером своего дела, и когда-нибудь купить для отца новый автомобиль, который будет приносить удовольствие и пользу, а не ломаться каждые две недели и требовать ремонта, занимающего все выходные.

Таким образом, я узнал практически всё о моём соседе. А перед самым отбоем он каждый раз ведал о нелепых и смешных случаях из своей жизни, что порой больше напоминало юмористические рассказы, нежели реалистичный сюжет. Но тем не менее одного персонажа во всей этой истории не хватало. Он никогда не упоминал о своих отношениях с матерью. Мне же крайне любопытно было узнать, что это за человек, и однажды, у меня вырвалось:

– А мама твоя, как отреагировала на это?

Марк явно не ожидал такого вопроса и слегка опешил.

– Мама? К сожалению, она не дожила до того дня.

– Ой. Мне так жаль. Прости что…

Но Марк махнул рукой, обозначая, что всё нормально, а затем, прервав предыдущее повествование, немного поведал мне о своей маме.

Она покинула их через три года после рождения Марка из-за болезни, но он не знал какой. Излечиться от этого недуга, как выяснилось, можно было, но только на ранних стадиях. Она же не любила жаловаться, поэтому, когда всё обнаружилось, уже оказалось поздно.

Марк плохо помнил период после её смерти, но первые несколько дней его отец лишь заливался алкоголем и почти не обращал на сына внимания. Изредка прибегала тётка по материнской линии, что-то стряпала, чтобы они не загнулись от голода, а после, мгновенно исчезала. Марку так стало жаль отца, что однажды он решил порадовать его утренними блинчиками, которыми мама баловала их чуть ли не каждый день. Но как ребёнок мог их приготовить? В итоге отец, учуяв запах гари, мигом рванул на место происшествия. Когда он открыл дверь в кухню, то обнаружил сына всего в муке, заворожённо смотрящего на горящую миску на плите. Мужчина оттолкнул мальчика, отключил конфорку и, залив её чаем из кружки, распахнул настежь окна кухни. Затем подхватил Марка и выбежал на улицу.

«Что ты творишь?» – кричал он, тряся сына за плечи, но Марк ничего не мог ответить, он лишь пристально смотрел на отца, с зарёванным лицом и дрожащими губами. Вдруг мужчина резко остановился, внимательно посмотрел на него и, крепко обняв, прошептал на ухо: «Я тоже очень… очень скучаю!» – а затем уткнулся в плечо Марка и горько заплакал. С тех пор его отец завязал с выпивкой и ответственно подошёл к воспитанию ребёнка, но нежный аромат кожи мамы, колыбельные и те самые блинчики остались в сердце Марка навсегда.