Виктория Блэк – Сто сорок четыре часа (страница 4)

Мать всхлипнула, вытерла глаза краем халата и села напротив, подперев щёку рукой. Совсем как в детстве, когда он приходил из школы и рассказывал про уроки.

— Ну, слушай. Тётя Рая со второго этажа кота завела. Персидского. Назвала Августом. Говорит, в честь тебя, потому что такой же важный и пушистый...

Глава 3. Два дня до свадьбы

Суббота

Проснулся Август в своей старой комнате. Солнце пробивалось сквозь те же выцветшие занавески с рисунком из мультфильма «Ну, погоди!». Потолок был всё такой же низкий, с трещиной в углу, похожей на карту Южной Америки. В детстве он водил по ней пальцем и придумывал страны.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как на кухне мать гремит посудой. Запахло жареной картошкой. С лучком. Как он любил.

Восемь лет он просыпался в съёмных квартирах, потом в своей собственной, с видом на Чарльз-ривер. Там было тихо, чисто, пахло кондиционером и свежим кофе из капсульной машины. Здесь пахло домом.

Он встал, натянул старые спортивные штаны, которые мать, видимо, достала с антресолей, и вышел на кухню.

— Доброе утро, мам.

— Доброе, Густик. Садись, я уже всё приготовила.

Стол ломился. Картошка, яичница, сырники, нарезанные помидоры, солёные огурцы из банки с пластмассовой крышкой, хлеб, масло, варенье. Он сел и почувствовал себя восьмилетним мальчиком перед школой.

— Мам, ну куда столько? Я же не съем.

— Ешь давай. В Америке твоей небось одну брокколи жуёшь.

Он ел. Медленно, смакуя. Мать сидела напротив, пила чай и смотрела на него. Не сводила глаз. Изучала. Запоминала.

После завтрака он сказал, что хочет прогуляться. Мать засуетилась, начала предлагать проводить, показать, что изменилось в районе. Он мягко отказался. Ему нужно было одному. Переварить.

Он вышел во двор. Субботнее утро, тишина, только старушки на лавочке у подъезда. Они замолчали, когда он проходил мимо, а потом зашептались. Август услышал обрывок: «...это же Гольцманов, младший который, из Америки, говорят, богатый стал...»

Он усмехнулся и свернул за угол, к старому скверу.

Сквер почти не изменился. Те же тополя, те же скамейки с облупившейся краской. Только фонтан, который в детстве вечно не работал, теперь журчал водой, а вокруг него бегали дети.

Август сел на скамейку. Достал телефон. Открыл контакты.

«Брат». Номер был сохранён ещё восемь лет назад. Они не созванивались. Вообще.

Старший брат, Роман, остался в Москве. Когда Август уезжал, Роман уже работал менеджером в какой-то строительной фирме, был женат первым браком (неудачно, развёлся через два года) и смотрел на младшего со смесью гордости и зависти. «Ну давай, покоряй Америку, Гольцман-младший. А я тут буду за матерью присматривать».

И ведь присматривал. Мать рассказывала вчера вечером, что Роман заезжает раз в неделю, привозит продукты, помогает с ремонтом. А Август — что? Присылал деньги. Много денег. Но денег недостаточно, когда матери нужно, чтобы кто-то просто починил кран.

Август нажал на контакт. Экран показал фотографию брата — старую, с выпускного Романа. Они там вдвоём, Августу лет десять, смотрит на старшего с обожанием.

Он нажал «Позвонить». И тут же сбросил.

Не сейчас. Не по телефону. Они увидятся на свадьбе. Роман женится во второй раз. Август знал только имя невесты. Слышал от матери: «Хорошая девочка, Наташа. Скромная. Ромку на путь истинный наставила».

Он сунул телефон в карман и пошёл дальше. Ноги сами несли к метро.

Весь день он бродил по Москве. Центр изменился до неузнаваемости: пешеходные улицы, хипстерские кофейни, стеклянные башни Москва-Сити вдали. Он зашёл в книжный магазин на Тверской, купил сборник Бродского — просто потому, что в Бостоне не мог найти на русском. Выпил кофе в «Кофемании», глядя на прохожих. Вспоминал, как они с Романом в детстве ездили на ВДНХ, ели сахарную вату и спорили, кто выше прыгнет.

Роман всегда побеждал. Он был старше на пять лет, сильнее, выше. Но Август обожал его. Брат научил его кататься на велосипеде, защищал от дворовых хулиганов, рассказывал страшилки на ночь. А потом, когда отец умер, Роман как-то сразу повзрослел. Стал серьёзным, взял на себя роль мужчины в доме. Августу тогда было двенадцать, Роману — семнадцать. И между ними выросла стена. Не вражды — скорее, стена из невысказанных обид. Август уехал, оставив брата с матерью и грузом ответственности. Роман никогда не упрекал его. Но Август чувствовал вину. Все восемь лет чувствовал.

К вечеру он вернулся домой. Мать уже волновалась, накрывала ужин. Они снова сидели на кухне, пили чай, и она рассказывала о предстоящей свадьбе: кто придёт, где будет банкет, какое платье она сшила.

— Ромка спрашивал о тебе, — вдруг сказала она, помешивая ложечкой в чашке.

Август напрягся.

— Что спрашивал?

— Приедешь ли. Я сказала, что приедешь. Он кивнул и ничего больше не сказал.

Повисла пауза. Мать вздохнула.

— Вы бы поговорили, сынок. Восемь лет ведь. Он скучает.

Август промолчал. Но перед сном долго лежал без сна, глядя в потолок с трещиной-Южной Америкой, и думал о том, что сказать брату, когда они увидятся.

Воскресенье

Воскресенье прошло тише. Август помог матери с домашними делами: починил дверцу шкафа, заменил перегоревшую лампочку в коридоре, настроил ей интернет на телевизоре, чтобы «Смотрим» работал без сбоев. Мать ахала и называла его «профессором Гольцманом».

Днём пришла тётя Рая с котом. Кот, пушистый перс по кличке Август, важно прошествовал по коридору и улёгся на диван, как у себя дома. Тётя Рая всплёскивала руками, обнимала Августа, плакала, говорила, что он «вылитый отец, только повыше».

Вечером Август снова вышел во двор. Сел на ту же скамейку. Солнце садилось за панельные девятиэтажки, небо стало розово-оранжевым.

Завтра свадьба. Завтра он увидит брата.

Он достал телефон и написал сообщение. Не брату — матери. Всего три слова: —«Я рад, что приехал»—.

Потом открыл контакты, нашёл «Брат» и нажал «Изменить». Добавил рядом с именем эмодзи — смешной жёлтый смайлик. Глупо. По-детски. Но ему стало немного легче.

Он встал и пошёл домой. У подъезда остановился, посмотрел на окна пятого этажа. В кухне горел свет. Мать ждала.

— Завтра, — сказал он себе негромко. — Завтра всё решится.

И шагнул в подъезд. Лифт, кстати, так и не починили.

Глава 4. Свадьба

Свадьба началась не с марша Мендельсона, а с крика тёти из Краснодара: «Ромочка, ты ей фату поправь, поправь, она же съехала!»

Август Гольцман стоял в углу банкетного зала, сжимая бокал шампанского, и чувствовал себя антропологом, изучающим загадочное племя. За восемь лет в Америке он отвык от этого — от русской свадьбы как стихийного бедствия, где все кричат, плачут, поют и едят одновременно.

Зал «Империал» сиял гипсокартонными колоннами и люстрами, которые пытались выглядеть как хрусталь, но сдавались под напором провинциального шика. На столах — графины с компотом, тарелки с нарезкой, салат оливье в хрустальных вазочках и бутылки шампанского «Советское», которое пахло детством. Гости — человек восемьдесят — гудели, как улей. Мужчины в мешковатых пиджаках ослабляли галстуки ещё до первого тоста. Женщины в платьях с пайетками поправляли причёски, залитые лаком до состояния шлемов. Дети носились между столами, роняя салфетки и получая подзатыльники.

Мать Августа сидела за главным столом, прямая, как струна, в своём синем платье, и улыбалась сквозь слёзы. Она ждала этого дня восемь лет — и не только потому, что старший сын наконец женился во второй раз. Она ждала, что младший вернётся.

Август смотрел на неё и чувствовал, как что-то тяжёлое ворочается в груди. Вина. Нежность. Любовь, которую он закопал под презентациями и дедлайнами.

Роман и Наташа стояли у арки, увитой искусственными цветами, и принимали поздравления. Брат выглядел счастливым — по-настоящему, не напоказ. Он держал Наташу за руку и иногда наклонялся к ней, шептал что-то на ухо, и она смеялась. Август подумал, что никогда не видел Романа таким. В детстве старший брат был серьёзным, ответственным, вечно хмурым. Сейчас он светился.

И тут Роман поднял глаза. Увидел Августа. И замер.

Бокал в его руке дрогнул. Он что-то быстро сказал свидетелю, поставил бокал на поднос проходящего официанта и пошёл к брату. Не быстро, но и не медленно. Август видел, как движется его кадык — Роман сглотнул.

Мать легонько подтолкнула Августа вперёд и отошла в сторону. Тактично.

Братья остановились в метре друг от друга.

— Привет, Ром, — сказал Август. Голос прозвучал глухо, будто сквозь вату.

Роман смотрел на него. Молчал. Потом вдруг хмыкнул, и его глаза подозрительно заблестели.

— Ну здравствуй, Американец Гольцман, — сказал он и шагнул вперёд.

Они обнялись. Крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. Август почувствовал запах знакомого одеколона — Роман пользовался им ещё в юности, что-то дешёвое, из ларька, но стойкое. И вдруг вся неловкость, все восемь лет молчания схлопнулись в эту секунду.

— Ты зачем на мою свадьбу в костюме, как на похороны? — пробормотал Роман ему в плечо.

— А ты зачем в белом? Ты ж не невеста, — ответил Август, и оба рассмеялись. Смех вышел нервным, срывающимся.

Они отстранились. Роман держал Августа за плечи и разглядывал.