Виктория Блэк – Сто сорок четыре часа (страница 2)

— Густ. — Голос брата был уставшим, но каким-то… мягким. Непривычно мягким. — Привет.

— Привет, Ром. Что-то случилось?

— Случилось. — Он помолчал. — Я женюсь. В августе. Наташа. Хорошая девочка. Приедешь?

Я молчал. Август. Свадьба. Роман, который никогда ничего не просил, зовёт меня. После восьми лет.

— Густ? Ты там?

— Приеду, — сказал я, и голос дрогнул. — Конечно, приеду. Когда?

— Двадцать третьего. Успеешь?

Я посмотрел на календарь. Дел было по горло, но всё вдруг стало неважным.

— Успею. Возьму билет на завтра.

Роман выдохнул. Я слышал, как он улыбается в трубку.

— Спасибо, брат. Жду.

Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Восемь лет. Восемь лет я не был дома. Восемь лет я говорил себе «потом». И вот «потом» наступило.

В тот же вечер я купил билет. Бостон — Москва, с пересадкой в Амстердаме. Вылет через три дня. Я смотрел на электронный билет и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Страх? Надежда? Я не знал.

Три дня пролетели как в тумане. Я передал дела Маркусу, собрал чемодан, отменил встречи. В ночь перед вылетом не спал — лежал, смотрел в потолок и думал о маме. Какая она теперь? Сильно ли постарела? Простит ли меня за эти годы молчания?

В аэропорту я купил ей подарок — тёплый платок, мягкий, серо-голубой. И конверт для денег, по привычке. Потом посмотрел на конверт, смял и выбросил в урну. Хватит. Деньги — не главное. Главное — я еду домой.

Самолёт вырулил на взлётную полосу. Я смотрел в иллюминатор на серый бетон, жёлтую разметку, машины сопровождения. Вспоминал, как в детстве считал заклёпки на крыле, чтобы отвлечься от страха перед полётом. Сейчас страха не было. Было другое чувство — странное, забытое. Как будто я возвращаюсь не на две недели, а навсегда.

Двигатели взревели. Шасси оторвались от земли. Под крылом проплыл Манхэттен — серый, острый, величественный. Город, который я покорил.

— Прощай, — беззвучно сказал я стеклу. И сам не понял, кому именно.

Впереди был долгий перелёт. Восемь часов до Амстердама, потом ещё три до Москвы. Одиннадцать часов в воздухе. Одиннадцать часов, чтобы вспомнить, как быть сыном. Как быть братом. Как быть собой.

Я закрыл глаза и провалился в сон. Мне снилась мама — молодая, какой я её помнил в детстве. Она стояла на кухне, жарила картошку с лучком и напевала «Подмосковные вечера». Я сидел за столом, болтал ногами и ждал, когда она обернётся и улыбнётся.

Проснулся я от того, что самолёт тряхнуло. За иллюминатором темнело. Где-то внизу, под облаками, начиналась Россия. Моя Россия. Которую я почти забыл.

Я достал из рюкзака старый конверт. Единственное письмо от матери за последние три года. Не электронное — бумажное, отправленное почтой. Почерк неровный, буквы пляшут.

*«Густик, сыночек. Поздравляю тебя с 26-летием. Желаю здоровья и успехов в твоей Америке. У нас всё хорошо. Соседка Рая завела кота, назвала Августом в твою честь. Смешной, пушистый. Я смотрю твои фотографии в интернете, хоть и плохо в этом разбираюсь. Ты там такой красивый, в костюме. Будь счастлив, сынок. Не забывай нас. Мама».*

Я перечитал его трижды. «Не забывай нас». Не «меня». «Нас». Она всё ещё говорила о нас как о семье.

Я сложил письмо и убрал обратно. Впереди замигали огни посадочной полосы. Шереметьево. Москва. Дом.

Самолёт коснулся земли. Я вернулся.

Восемь лет — и один миг. Восемь лет — и новая жизнь, которая начнётся не когда-нибудь, а сейчас. С этого вздоха. С этого шага на трап. С этого запаха хлорки и дешёвых духов в зале прилёта.

Я шёл по терминалу, сжимая ручку чемодана, и впервые за восемь лет чувствовал: я дома. Не в гостях. Дома.

И где-то там, впереди, меня ждали. Мама. Роман. И ещё кто-то, о ком я пока не знал. Кто-то, кто изменит всё.

Но это будет потом. А сейчас — просто идти. Просто дышать. Просто быть.

Глава 1. Перелёт

Самолёт компании «Аэрофлот» выруливал на взлётную полосу аэропорта имени Джона Кеннеди, когда Август поймал себя на мысли, что считает заклёпки на крыле. В детстве он делал так всегда — находил какую-нибудь ерунду, чтобы отвлечься от страха перед полётом. Сейчас страха не было. Была пустота в груди и странное, зудящее чувство, будто он забыл выключить утюг в бостонской квартире.

Хотя нет. Не утюг. Он забыл, как быть сыном.

— Мистер Гольцман, желаете ещё шампанского перед взлётом? — стюардесса с фирменной улыбкой склонилась к его креслу бизнес-класса. В Америке его фамилию произносили по-разному: «Гольцмэн», «Голдман», иногда даже путали с Goldman Sachs. Он привык. Перестал поправлять года три назад.

— Нет, спасибо. И.… зовите меня Август.

Девушка кивнула и отошла. Август посмотрел в иллюминатор. За стеклом серый бетон, жёлтая разметка, машины сопровождения. Через двадцать минут он покинет континент, который стал ему домом. Домом, где он научился говорить «Hi, how are you?» не дожидаясь ответа, где пил кофе на ходу из картонного стаканчика и где его фамилию Гольцман, доставшуюся от отца, а отцу от деда-часовщика из Львова, — никто не мог выговорить правильно.

—Гольцман.— Смешная фамилия. В школе его дразнили «Гольфстрим». Потом, уже в Америке, один профессор в MIT, услышав фамилию, оживился: «О, у вас немецкие корни?» Август тогда пожал плечами. Он не знал. Отец умер, когда ему было двенадцать, и расспросить было некого. Мать только отмахивалась: «Гольцман и Гольцман. Хорошая фамилия, еврейская. Ты ею гордись».

Он и гордился. Где-то глубоко внутри, куда не добирались презентации для инвесторов и elevator pitch на Манхэттене.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. —Восемь лет.

Он уехал в восемнадцать. Тогда это называлось «поступил в MIT». Мать плакала в Шереметьево, совала ему в рюкзак пакет с пирожками и повторяла: «Ты только звони, Густик. Хоть раз в неделю. Я буду ждать».

Первый год он звонил. Раз в неделю, по воскресеньям. Потом началась учёба, подработка, стажировка. Звонки стали раз в месяц. Потом — по праздникам. А потом он открыл свой первый стартап, и время превратилось в сплошной поток дедлайнов, презентаций и встреч с инвесторами. Он оправдывал себя тем, что строит будущее. Их общее будущее. Что однажды он прилетит не просто сыном, а человеком, который может купить матери квартиру в центре Москвы и отправить её на Мальдивы.

Но мать не хотела на Мальдивы. Она хотела, чтобы он просто поел горячего супа.

Самолёт дрогнул и начал разбег. Двигатели взревели, вдавливая тело в кресло. Август открыл глаза, когда шасси оторвались от земли. Под крылом проплыл Манхэттен — серый, острый, величественный. Город, который он покорил, будучи Августом Гольцманом, парнем из московской хрущёвки.

— Прощай, — беззвучно сказал он стеклу. И сам не понял, кому именно.

Пять часов полёта спустя он проснулся от того, что сосед справа — пожилой мужчина в потёртом пиджаке с советским орденом на лацкане — громко просил у стюардессы «водочки и селёдочки». Август усмехнулся. Он отвык от этого. От этой бесцеремонной, родной, чуть нагловатой манеры общения, где нет места американскому «personal space».

Он потянулся к рюкзаку и достал старый, потёртый конверт. Единственное письмо от матери за последние три года. Не электронное — бумажное, отправленное почтой России. Она писала его полгода назад, поздравляя с днём рождения. Почерк был неровный, буквы плясали — видимо, рука уже не та.

—«Густик, сыночек. Поздравляю тебя с 26-летием. Желаю здоровья и успехов в твоей Америке. У нас всё хорошо. Соседка Рая завела кота, назвала Августом в твою честь. Смешной, пушистый. Я смотрю твои фотографии в интернете, хоть и плохо в этом разбираюсь. Ты там такой красивый, в костюме. Будь счастлив, сынок. Не забывай нас. Мама».—

Он перечитал это письмо раз двадцать за время полёта. «Не забывай нас». Не «меня». «Нас». Она всё ещё говорила о них двоих как о семье, хотя отец умер, и с тех пор они были вдвоём против всего мира. —Гольцманы против всех—, — шутила мать в детстве, когда он приходил из школы с разбитым носом.

За иллюминатором уже темнело. Где-то внизу, под плотным слоем облаков, начиналась Россия. Его Россия. Которую он почти забыл.

Аэропорт Шереметьево встретил его запахом хлорки, дешёвых духов и чего-то ещё — неуловимого, родного. Может, так пахнет тоска. Он прошёл паспортный контроль, чувствуя, как на него смотрит пограничник — усталый мужчина с мешками под глазами.

— Цель визита?

— Свадьба брата.

— Надолго?

— Не знаю. На неделю, может, две.

Пограничник хмыкнул, шлёпнул печать и вернул паспорт. В графе «Surname» значилось: —Goltsman—. Однажды в американском банке его спросили, не родственник ли он тому самому Гольцману с Уолл-стрит. Он ответил: «Нет, я из других Гольцманов. Из тех, что чинили часы во Львове».

— Добро пожаловать домой, — сказал пограничник.

—Домой.

Август забрал чемодан и вышел в зал прилёта. Его никто не встречал. Он сам так решил — не говорить матери точную дату. Хотел увидеть её без подготовки, без парадных пирогов и слёз в аэропорту. Просто прийти и постучать в дверь, как будто он вышел за хлебом и вернулся через восемь лет.

На улице его обдало влажным, тяжёлым воздухом. Конец августа в Москве — это смесь бензина, пыли и увядающей листвы. Он остановился на мгновение, вдохнул полной грудью и вдруг понял, что за восемь лет ни разу не чувствовал этот запах. Запах дома.