Виктория Блэк – Июнь: Дым из снов (страница 3)
Она вздохнула и начала перечислять. Ленка зовёт в Питер на выходные в июле. Ещё какая-то девица с работы собирает компанию на сплав по реке в августе. Мать просит приехать помочь с огородом. Я слушал и кивал, как болванчик. В её планах на лето было всё что угодно, кроме меня. То есть я там подразумевался по умолчанию — как чемодан без ручки, который таскают с собой, потому что жалко выбросить. Но она не сказала: «Мы могли бы съездить на море». Или: «Давай куда-нибудь выберемся вдвоём». Только общие тусовки, куда меня можно взять как приложение.
— А ты чего молчишь? — она посмотрела на меня с вызовом. — Тебе вообще интересно?
— Интересно, — соврал я. — Сплав — это круто. Поезжай.
Она поджала губы. Я знал этот жест. Он означал: «Ты снова отстраняешься, и я не буду тебя уговаривать». Раньше она бы надулась, начала бы выяснять отношения, мы бы поругались, а потом помирились в постели. Теперь она просто отвернулась к окну и закурила. Механизм сломался. Нам обоим стало лень даже ссориться.
Я ушёл в спальню, лёг на кровать и уставился в потолок. Трещина в углу, которую мы так и не зашпаклевали. Тянется от люстры к окну, как географическая карта нашего распада. Я думал о её вопросе. Планы на лето. Какие, к чёрту, планы, если я не знаю, проснусь ли завтра с желанием продолжать этот фарс?
Вечером мы всё-таки поговорили. Вернее, она говорила, а я слушал. Это случилось после ужина — я снова готовил, на этот раз гречку с грибами, потому что паста надоела. Яна сидела за столом, ковыряла вилкой и вдруг выдала:
— Знаешь, что меня бесит? Ты никогда ничего не предлагаешь. Я тащу на себе все наши планы, а ты просто плывёшь по течению. Как будто тебе всё равно, будем мы вместе или нет.
Я отложил вилку. Внутри что-то щёлкнуло — не злость, а усталость. Усталость от того, что я должен постоянно доказывать свою вовлечённость, когда она сама полгода назад сидела на этой же кухне с чужим мужиком и смотрела на него так, как больше не смотрит на меня.
— А ты предлагаешь? — спросил я тихо. — Кроме Ленкиных шашлыков и сплавов с чужими людьми. Что ты предлагаешь нам?
Она замолчала. Я видел, как дёрнулся уголок её губ — она хотела что-то сказать, но передумала. Вместо этого она встала, взяла пачку сигарет и вышла на балкон. Я остался за столом, глядя на её недоеденную гречку. Разговор закончился, не успев начаться. Как всегда.
Сейчас ночь. Яна спит. Я сижу на кухне с ноутбуком и пытаюсь сформулировать то, что не смог сказать ей в лицо. Может, если я напишу это здесь, станет легче. Или хотя бы понятнее.
Вот мои планы на лето. Настоящие. Не те два пункта из заметок — это скорее крик отчаяния, а не план. Настоящие планы — это то, что я хотел бы сделать, если бы у нас всё было нормально. Если бы не было чужих кроссовок, проверенных телефонов и разбитой кружки.
1. Съездить с ней на море. Не в Питер с Ленкой, не на сплав с чужими. Вдвоём. Снять домик у берега, просыпаться под шум волн, есть черешню на завтрак и никуда не спешить. Я никогда не видел её в купальнике на пляже — только в форме или домашней одежде. Хочу увидеть, как она жмурится от солнца и входит в воду, осторожно пробуя ногой.
2. Покрасить стены в этой квартире. Мы три года живём с ободранными обоями в коридоре и пятном от вина на потолке в кухне (это я в Новый год неудачно открыл шампанское). Хочу купить нормальную краску, заклеить плинтусы малярным скотчем и сделать это вместе. Чтобы был повод поругаться из-за выбора цвета, а потом смеяться, перемазанные в краске.
3. Перестать проверять её телефон. Это даже не план — это мечта. Я ненавижу себя за то, что делаю. Каждый раз, когда она выходит в душ, а телефон остаётся на столе, у меня начинает чесаться рука. Я держусь минуту, две, пять. Потом срываюсь. Ищу переписки, смотрю время последнего входа, проверяю, кому она ставила лайки. Это унизительно. Это делает меня тем, кем я никогда не хотел быть. Я хочу перестать. Но не знаю как.
4. Научиться снова с ней разговаривать. Не о работе, не о быте, не о планах на выходные. О том, что внутри. Я хочу спросить: «Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня?» И услышать честный ответ, даже если он будет страшным. Я хочу рассказать ей, как я испугался, когда очнулся в реанимации и не увидел её сразу. Как я боялся, что она не придёт. И как выдохнул, когда она вошла в палату с дурацкими ромашками. Я никогда ей этого не говорил. Может, зря.
5. Бросить курить. Серьёзно. Не для галочки, а потому что я врач и знаю, что делаю со своими лёгкими. Потому что хочу проснуться утром и не хвататься за пачку, как за спасательный круг. Потому что хочу чувствовать её запах, а не запах табака, который перебивает всё.
6. Понять, люблю ли я её ещё. Или просто боюсь одиночества. Это самый сложный пункт. Я смотрю на неё спящую и чувствую одновременно нежность и пустоту. Где грань между любовью и привычкой? Между желанием быть с человеком и страхом остаться без него? Я не знаю. Я надеялся, что лето даст ответ.
Вот такой список. Шесть пунктов вместо двух. Ни один из них не записан в заметках телефона. Они только здесь, в этом дневнике, который никто никогда не прочтёт. Может, поэтому я могу быть честным.
Я перечитал написанное и понял: половина этих планов зависит не от меня. Море, стены, разговоры — для этого нужна она. Её желание. Её встречное движение. А она сегодня сказала: «Ты никогда ничего не предлагаешь». Но когда я предлагал — она не слышала. Или не хотела слышать. Мы застряли в петле взаимных обвинений, как заезженная пластинка.
Я закрываю ноутбук. Завтра на смену. Там проще. Там есть чёткие протоколы: если давление падает — адреналин, если остановка сердца — дефибриллятор. А здесь, в отношениях, никаких протоколов нет. Только ты, она и тишина, в которой тонут все несказанные слова.
Я зашёл в спальню. Яна спала, свернувшись калачиком, лицом к стене. Я лёг рядом, не касаясь. Закрыл глаза. Запах ванили всё ещё держался в комнате. И я снова вдохнул его, как приговор.
P.S. Только уснул — звонок с подстанции. Старший фельдшер просит поменяться сменами: у Кости дома форс-мажор, ему нужно завтра быть с ребёнком. Я согласился. Значит, завтра я не на смене, а дома. С Яной. Ещё один день в этой тишине. Не знаю, рад я или нет.
4 июня, вечер. Воскресная тишина
Воскресенье. Я должен был сегодня работать, но вчера ночью поменялся с Костей. Теперь моя смена — завтра, а сегодня я дома. С Яной. Целый день. Раньше я бы обрадовался лишнему выходному вместе. Теперь не знаю, что чувствую.
День, который мы когда-то любили. Раньше мы специально менялись сменами, чтобы выходные совпадали. Спали до полудня, валялись в постели, смотрели дурацкие видео, заказывали пиццу. Тишина тогда была уютной, как старое одеяло. Она обволакивала, а не давила.
Сегодняшняя тишина другая. Она звенит. Как в операционной перед разрезом, когда все уже готово, но скальпель ещё не коснулся кожи. Мы проснулись одновременно — редкое совпадение. Яна лежала на своей половине кровати, я на своей. Между нами — полметра простыни, которая за ночь сбилась в складки, как нейтральная полоса. Никто не потянулся первым. Никто не сказал «доброе утро». Мы просто лежали и смотрели в потолок, слушая, как за окном орут вороны и где-то далеко лает собака.
Я встал первым. Пошёл на кухню, сварил кофе. Закурил у окна. Смотрел, как дворник метёт вчерашний мусор, как старушка с тележкой медленно идёт к остановке. Обычная жизнь. У людей есть планы, дела, заботы. А у нас — только это воскресенье, которое нужно как-то прожить.
Яна вышла через полчаса. Взяла свою кружку (у нас теперь разные кружки — её с кактусом разбилась, она купила новую, с дурацкой совой), налила кофе и села на подоконник. Закурила. Мы курили в тишине, каждый в своём углу, как два часовых на посту. Я думал: «Скажи что-нибудь. Спроси, как спала. Предложи прогуляться». Но слова застревали в горле. Казалось, что любое слово нарушит хрупкое равновесие, и всё рухнет.
Я попытался занять себя делами. Помыл посуду, оставшуюся со вчера. Протёр пыль на полках — Яна вечно забывает, а у меня аллергия на пыль. Разобрал ящик с инструментами, который собирался разобрать уже полгода. Всё это — под аккомпанемент тишины. Она перемещалась по квартире, как третье действующее лицо. Садилась на диван с книгой (я заметил, что она уже час читает одну и ту же страницу). Вставала, шла на кухню за водой. Возвращалась. Мы сталкивались в коридоре, обменивались дежурными «извини» и расходились, как корабли в тумане.
В какой-то момент я не выдержал и включил музыку. Поставил какой-то случайный плейлист — что-то инструментальное, без слов, чтобы не раздражало. Яна не отреагировала. Может, ей тоже было легче, когда тишину заполняли чужие ноты.
Я думал о том, как мы дошли до этого. Раньше воскресная тишина была наполнена смыслом. Мы могли молчать часами, но это было совместное молчание. Она читала, положив голову мне на колени. Я смотрел фильм в наушниках, а она водила пальцем по моей руке. Мы были вместе даже в тишине. Теперь мы вместе только в пространстве. А внутри — каждый сам по себе.
В середине дня случилась странная вещь. Я сидел на балконе с очередной сигаретой (я сбился со счёта, сколько их было за день), когда Яна вдруг вышла и встала рядом. Молча. Просто стояла и смотрела на парковку. Потом протянула руку и взяла у меня сигарету — свою она оставила в кухне. Сделала затяжку, вернула. Я принял, как эстафетную палочку. Мы курили одну на двоих, передавая туда-сюда. И в этом было что-то до боли родное. Как в первые месяцы, когда мы только съехались и у нас была одна пачка на двоих, потому что денег хватало впритык.