Виктория Блэк – Июнь: Дым из снов (страница 4)

— Помнишь, как мы курили на крыше? — спросила она тихо.

— Помню.

— Ты тогда сказал, что хочешь бросить.

— Я до сих пор хочу.

— И я хочу. Только не курить. А.… не знаю. Чего-то другого.

Я посмотрел на неё. Она смотрела вдаль, щурясь от солнца. Профиль, который я знал до каждой чёрточки. Родинка на скуле, чуть оттопыренное ухо, которое она всегда прятала за волосами. Я хотел спросить: «Что ты хочешь бросить? Меня? Эту квартиру? Эту жизнь?» Но не спросил. Побоялся ответа.

Она докурила, затушила окурок о перила и ушла обратно в комнату. Я остался стоять, глядя на серый окурок в пепельнице. Докурил свой. Вернулся.

Вечером мы смотрели какой-то фильм. Я даже не запомнил названия — что-то про ограбление, с погонями и стрельбой. Яна сидела на другом конце дивана, поджав ноги, и грызла ноготь — привычка, которая появилась у неё в последние месяцы. Раньше она так не делала. Я хотел взять её за руку, но не решился. Боялся, что она отдёрнет. Или, что хуже, не отдёрнет, но я почувствую, как она напряглась.

Фильм кончился. Яна выключила телевизор и сказала: «Я спать». И ушла. Я остался в гостиной один. Тишина вернулась. Теперь она была абсолютной. Ни музыки, ни голосов из телевизора, ни звука её шагов. Только холодильник гудит, да вода в трубах шумит.

Я сижу и пишу это. Воскресенье кончилось. Мы не поругались. Даже почти поговорили. Но это ничего не изменило. Мы как два аквариума, стоящие рядом. Видим друг друга сквозь стекло, но не можем прикоснуться. И тишина между нами — это вода, в которой мы оба тонем, делая вид, что плывём.

Завтра понедельник. Смена у меня, у неё выходной. Я почти рад, что не придётся целый день сидеть в этой звенящей пустоте. На работе проще. Там есть шум, движение, чужие жизни, которые нужно спасать. Там я знаю, что делать. А здесь, в этой квартире, я теряюсь. Я не знаю, как спасти нас. Или себя.

Я закрываю ноутбук. Иду в спальню. Яна уже спит — или притворяется. Я ложусь на свою половину, смотрю в потолок. Трещина всё та же. Завтра будет новый день. Может, в нём будет меньше тишины.

5 июня, ночь. Остывший кофе

Понедельник. Смена. Та самая, которую я поменял с Костей. Будильник заорал в 6:30. Я нашарил телефон, выключил, полежал ещё минуту, глядя в потолок. Трещина всё та же — тянется от люстры к окну, как кардиограмма умирающего сердца. Рядом зашевелилась Яна — перевернулась на другой бок, натянула одеяло до ушей, что-то пробормотала во сне. Я встал, стараясь не шуметь, и пошёл на кухню.

Кофе, сигарета, быстрый душ. Обычный ритуал перед сутками. Вода в душе была еле тёплой — опять что-то с бойлером, надо вызывать мастера, но руки не доходят уже месяц. Я стоял под слабой струёй и думал о том, как много в нашей жизни вещей, до которых «не доходят руки». Починить кран. Зашпаклевать трещину. Поговорить. Просто сесть и поговорить, без претензий и взаимных обвинений. Но руки всегда заняты другим — работой, сигаретами, телефоном, мыслями, которые крутятся по кругу.

Я уже натягивал форму, когда на кухню вышла Яна. Заспанная, в моей старой футболке с надписью «Скорая — не работа, а диагноз» (та самая, которую я когда-то подарил ей на годовщину, и она носила её с гордостью), волосы торчат в разные стороны. Молча потянулась к чайнику. Я в этот момент резал бутерброд — хотел взять с собой, потому что в столовой на подстанции кормят отвратно: вечно пересоленная гречка и сосиски сомнительного происхождения.

— Ты хлеб купил? — спросила она хрипло, открывая хлебницу.

Я замер с ножом в руке. Хлеб. Точно. Она вчера вечером, перед сном, когда я уже выключал свет, сказала: «Завтра хлеб кончится, купи по дороге». Я кивнул, думая о чём-то своём, и забыл. Весь день в воскресной тишине я мыл посуду, разбирал инструменты, курил на балконе, пытался читать новости — а про хлеб не вспомнил. Казалось бы, мелочь. Но в отношениях, которые трещат по швам, мелочей не бывает. Каждая забытая просьба — это гвоздь в крышку гроба. Каждое невыполненное обещание — доказательство того, что тебе плевать. Так она это воспринимает. И, наверное, так оно и есть — плевать. Не на хлеб. На неё. На нас. На всё, что когда-то было важным.

— Забыл, — сказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Ну, конечно. Ты всегда всё забываешь.

В её голосе не было злости. Скорее, усталая обречённость. Как будто этот чёрствый батон, которого нет, был последней каплей в череде моих бесконечных провалов. Я повернулся. Она стояла у открытой хлебницы и смотрела на меня. Глаза ещё сонные, но уже с тем самым выражением — «ты снова меня подвёл». Я его ненавижу. И боюсь. Потому что оно возвращает меня в тот день, когда я вернулся с температурой и увидел чужие кроссовки. Тогда у неё тоже было такое лицо — не виноватое, а усталое. Как будто это я заставил её искать утешение где-то на стороне.

— Я куплю вечером, — сказал я примирительно, хотя внутри уже закипало.

— Вечером мне уже не надо. Я хотела позавтракать.

— Сделай без хлеба. Или сходи в магазин, тут пять минут. Ты же всё равно дома.

— Ты обещал.

Вот оно. «Ты обещал». Три слова, которые запускают цепную реакцию. Я мог бы извиниться, и всё бы закончилось. Просто сказать: «Прости, дурак, забыл, сейчас сбегаю». Но вместо этого я сказал то, что вертелось на языке уже несколько месяцев, то, что я твердил про себя каждый раз, когда она просила о чём-то мелком, а я думал о большом — о той трещине, которая разрослась до размеров пропасти.

— А ты обещала, что у нас не будет секретов. Но у тебя они есть.

Тишина. Яна замерла с чашкой в руке. Посмотрела на меня — не зло, а как-то устало, даже обречённо. Так смотрят на человека, который снова начал старую песню, хотя все уже знают слова наизусть.

— Ты опять начинаешь? В шесть утра? Перед твоей сменой?

— А когда? Вечером ты уже спишь или делаешь вид, что спишь. Ночью ты в телефоне. Днём мы делаем вид, что всё нормально. Когда мне начинать, Яна? Назови время. Я запишу в календарь. Понедельник, с 19:00 до 19:30 — разговор о наших отношениях. Вторник — выходной, потому что ты устала. Среда — у тебя настроения нет. Четверг — я работаю. Пятница — опять что-то не то. Суббота — шашлыки у Ленки, не до разговоров. Воскресенье — тишина. Так и живём.

Она поставила чашку на стол. Медленно, очень медленно, как будто боялась разбить. Потом взяла пачку сигарет, вытащила одну, закурила. Сделала затяжку, выпустила дым в потолок. Я смотрел, как дым поднимается и растворяется в утреннем свете.

— Я не хочу ссориться, Артём. У тебя смена. Иди.

— Конечно. Удобная позиция. «Иди». И всё останется как есть. Ты не хочешь говорить о том, что было. Ты вообще не хочешь говорить. Ты хочешь, чтобы я просто забыл. Чтобы мы делали вид, что ничего не случилось. Но я не могу забыть. Я каждый день вижу тебя и думаю: с кем ты переписываешься, когда отворачиваешься? О чём думаешь, когда смотришь в окно? Что ты чувствуешь, когда мы трахаемся — что-то или ничего?

— А ты? — она вдруг повысила голос, и я увидел, как в её глазах блеснули слёзы. — Ты хочешь снова спросить про того парня? Про чужие кроссовки в коридоре? Я тебе сто раз сказала: ничего не было. Ты хочешь услышать что-то другое? Что я спала с ним? Этого ты ждёшь? Чтобы я призналась в том, чего не было, лишь бы ты успокоился?

Я молчал. Потому что да. Где-то глубоко, в самой тёмной части меня, я ждал именно этого. Потому что правда — даже самая страшная — лучше, чем эта бесконечная неизвестность. Лучше, чем проверять её телефон и чувствовать себя параноиком. Лучше, чем подозревать каждое её слово и каждый взгляд. Если она скажет: «Да, я спала с ним», — это будет точка. Конец. Можно будет уйти и не оглядываться. А если скажет: «Нет, не спала», — я не поверю. Потому что доверие сдохло в тот день, когда я увидел её глаза, смотрящие на другого мужчину с тем самым блеском.

— Я жду правды, — сказал я тихо. — Любой. Но ты не даёшь мне даже её.

Она затушила сигарету о край пепельницы. Резко, с хрустом. Окурок сломался пополам.

— Знаешь что? Иди на свою смену. Спасай людей. У тебя это хорошо получается. А нас ты спасать не умеешь.

Она развернулась и ушла в спальню. Хлопнула дверью — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Я стоял на кухне с недоеденным бутербродом в руке. Кофе остыл. Я вылил его в раковину, взял сумку и вышел. В подъезде закурил, хотя обещал себе не курить до вечера. Плевать.

На подстанцию приехал за десять минут до начала смены. Костя уже ждал в ординаторской — невысокий, коренастый, с вечно взъерошенными волосами и добродушной ухмылкой. Работает водителем уже лет пятнадцать, повидал всякого. Говорит, что после Чечни его ничем не удивишь, но я видел, как он отворачивается, когда везём тяжёлого ребёнка.

— Ну что, Артёмыч, готов спасать человечество? — он хлопнул меня по плечу.

— Как обычно.

— Видок у тебя, конечно, не очень. Опять не спал?

— Да нормально всё, Кость. Поехали.

Яна сегодня не в моей бригаде — у неё выходной. Со мной едет Марина, фельдшер лет сорока пяти, спокойная, как танк, и циничная, как патологоанатом. С ней легко — она не лезет в душу, делает свою работу и курит в форточку, пока едем на вызов. Сегодня она села сзади, я спереди. Машина тронулась.