Виктория Блэк – Июнь: Дым из снов (страница 2)

После ужина она мыла посуду, я стоял рядом и вытирал. Случайно коснулся её руки. Она не отдёрнула. Маленькая победа.

Потом был секс.

Я даже не понял, как это началось. Она выключила воду, вытерла руки полотенцем, повернулась ко мне. Посмотрела. Я посмотрел в ответ. Никаких слов, никаких прелюдий. Просто два тела, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы тратить время на лишние движения. Мы перешли в комнату. Она стянула футболку, я — джинсы. Всё происходило молча. Технично. Как алгоритм, который мы отработали сотни раз.

Я целовал её шею — потому что знал, что ей это нравится. Она проводила ногтями по моей спине — потому что знала, что это заводит меня. Но за всем этим не было ничего. Только механика. Поршень в цилиндре. Вдох-выдох. Её глаза были открыты, но смотрели куда-то в потолок. Мои — в стену за её плечом. Мы не смотрели друг на друга. Смотреть — значит видеть. А видеть нам было нечего. Только пустоту, которую мы пытались заполнить ритмичными движениями.

Она кончила первой. Я почувствовал это по тому, как напряглись её бёдра, по короткому выдоху — почти всхлипу. Раньше в этот момент она шептала моё имя. Теперь просто выдохнула. Я продолжил, потому что нужно было закончить. Физиология требует разрядки. Врачебная привычка — доводить начатое до конца. Через пару минут всё закончилось. Я скатился с неё, лёг на спину, уставился в потолок. Она молча встала и пошла в душ. Я слышал, как зашумела вода.

Ни слова. Ни прикосновения после. Ни взгляда.

Раньше после секса мы лежали, переплетясь ногами, и говорили о всякой ерунде. Или молчали, но это была тёплая тишина, наполненная присутствием друг друга. Сейчас тишина холодная. Как в операционной. Всё стерильно, правильно, но безжизненно.

Я лежал и думал: вот так мы теперь занимаемся любовью. Нет, не любовью. Сексом. Для здоровья. Чтобы сбросить напряжение. Как таблетка от головы. Принял — полегчало на время. Побочные эффекты: пустота, стыд и привкус металла во рту.

Яна вышла из душа, завернулась в полотенце, села на край кровати и начала расчёсывать мокрые волосы. Я смотрел на её спину — узкие лопатки, родинка под правой, — и не чувствовал ничего. Ни нежности, ни злости, ни желания. Ноль. Плоская линия на кардиомониторе.

Она легла, отвернувшись к стене. Я встал, надел боксеры и пошёл на кухню. Закурил. Руки дрожали — не от страсти, от сигарет. Или от осознания, что мы превратились в машины, которые имитируют близость, не испытывая её.

Сейчас я сижу с ноутбуком и пишу это. 23:18. Первый день лета заканчивается. Я не бросил её. Не бросил курить. Но я приготовил пасту, и она улыбнулась. Один раз. А потом мы трахнулись, как два робота, выполняющих программу.

И это, наверное, самое честное, что было, между нами, за последние полгода.

Завтра на смену. Двадцать четыре часа в скорой. Чужие инфаркты, чужие слёзы, чужая кровь. Это почти отдых.

План на завтра: выжить на работе. Не думать о ней слишком много. Не курить в машине (там камеры, штраф).

План на лето: пока под вопросом.

2 июня, вечер. Запах её волос

Смена. Двадцать четыре часа в ритме сирены. Только что вернулся, руки ещё пахнут антисептиком, в ушах звенит от чужой боли. Яна спит. Я сижу на кухне с ноутбуком и пытаюсь разложить этот день по словам, пока он не рассыпался на отдельные кадры: лицо бабки с инсультом, перекошенное, как сломанная кукла; парень с передозом, синий, с пеной у рта; женщина, рожающая в пробке на МКАДе, и её крик, перекрывающий вой сирены. Обычная суббота.

Утром мы вышли вместе. Молча. Кофе в термосах, бутерброды в контейнерах. В машине Саня уже прогревал движок. Яна села сзади, я — на переднее. Как тогда, до всего. Только теперь, между нами, не полгода профессиональной дистанции, а полтора года общей жизни и полгода войны.

Первый вызов — бабушка, 78, подозрение на ОНМК1. Типичная хрущёвка, пятый этаж без лифта, запах кошачьей мочи и старости. Пока я осматривал, Яна уже мерила давление, ставила катетер, командовала родственникам: «Полотенце, воду, документы быстро». Мы сработались до автоматизма. Она ловила мой взгляд и понимала без слов: адреналин, кислород, носилки. Бабку отвезли, передали в приёмный. В машине Яна молчала, глядя в окно. Я тоже.

Второй вызов — передоз. Парень лет двадцати, в грязной квартире, друзья разбежались. Скорая, полиция. Яна спокойно, без эмоций, набрала налоксон, ввела. Парень дёрнулся, закашлял, открыл глаза. «Жить будешь, — сказала она. — Но недолго, если не завяжешь». Он попытался что-то ответить, но она уже отвернулась, заполняя карту. Я смотрел на её руки — уверенные, быстрые, без дрожи. На работе она другая. Здесь нет места её лжи, её чужим кроссовкам, её сообщениям «скучаю». Здесь она — фельдшер, лучший, кого я знаю. И я ненавижу, что люблю её именно такой.

Третий вызов — роды. Пробка на выезде из города, женщина в истерике, муж рядом белый как мел. Яна вдруг засмеялась — коротко, нервно — и сказала: «Спокойно, не вы первые, не вы последние». Приняли прямо в машине. Крики, кровь, а потом — детский плач, тонкий, как звон разбитого стекла. Яна держала младенца, завёрнутого в стерильную пелёнку, и улыбалась. Настоящей улыбкой, не той, что она дарит мне по утрам — вежливой, дежурной. А той, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Она посмотрела на меня, и на секунду между нами не было ни обид, ни ревности, ни чужих кроссовок. Только мы, скорая и этот кричащий комочек жизни.

Потом мы сдали пациентку в роддом, вышли на улицу. Яна закурила, прислонившись к машине. Я встал рядом.

— Красивый пацан, — сказал я.

— Ага. И орёт знатно.

— Весь в меня.

Она фыркнула, выдохнула дым и вдруг сказала:

— Помнишь, как ты орал, когда в себя пришёл?

Я не сразу понял. А потом вспомнил: реанимация, трубка в горле, паника. Я пытался сорвать маску, и Яна держала меня за руки.

— Помню, — ответил я. — Ты сказала: «Тише, придурок, ты не на войне».

— А ты сказал: «Я на войне, просто не помню, с кем воюю».

Мы замолчали. Тогда это была шутка. Сейчас — диагноз.

Остаток смены прошёл в рутине: давление, температура, уколы, утешения. К вечеру я чувствовал себя выжатым, как тряпка. В машине по дороге домой Яна задремала, уронив голову на моё плечо. Я не стал двигаться. Её волосы пахли дымом, антисептиком и чем-то родным — ванилью. Тем самым запахом, который я вдыхал три года и который до сих пор действовал на меня сильнее любого наркоза.

Дома она сразу пошла в душ. Я разогрел вчерашнюю пасту. Ели молча, но не враждебно. Усталость притупляла обиды, как анестезия. Потом она сказала: «Я спать». И ушла в комнату.

Я думал, всё. Но через полчаса она вышла на кухню, где я сидел с ноутбуком. Встала сзади, положила руки мне на плечи. Я замер. Она наклонилась, уткнулась носом в мою шею. Молча. Я чувствовал её дыхание, тёплое, чуть влажное после душа. Пахло ванилью. Я повернул голову, наши губы встретились. Не как у роботов. Как у людей. Медленно, с паузой, с вопросом.

Мы перешли в комнату. На этот раз было иначе. Не страсть, но что-то похожее на нежность. Я целовал её плечи, живот, родинку под правой лопаткой. Она гладила мои волосы, не торопя. Мы двигались медленно, как в воде. Я смотрел ей в глаза. Она смотрела в мои. Это было не про здоровье. Это было про то, что мы ещё живы. Что под слоем льда ещё теплится что-то, похожее на любовь. Или на её тень.

Потом мы лежали. Она положила голову мне на грудь, и я вдыхал запах её волос. Тот самый. Ваниль и дым. Я гладил её по спине, а она молчала. Я хотел сказать что-то важное, но не знал что. Слова казались лишними. Они всё портят. Лучше просто лежать и дышать.

Она уснула первой. Я ещё долго смотрел в потолок. Сегодня был хороший день. Мы спасли бабку, приняли роды, не поссорились. И даже трахнулись не как роботы. Почти как раньше.

Но я знаю, что это ничего не меняет. Завтра я снова залезу в её телефон. Она снова соврёт, где была. Мы снова будем курить молча, как два раненых зверя. Потому что трещина никуда не делась. Мы просто залили её воском на одну ночь.

Но пахнет она всё ещё ванилью. И пока я чувствую этот запах — я не могу её бросить. Даже если в моих планах на лето написано обратное.

3 июня, ночь. Планы, которых нет

Выходной. Целый день вдвоём. Раньше это было праздником. Теперь — испытание. Мы как два актёра, которых заперли в одной гримёрке и заставили играть счастливую пару без сценария. Импровизация у нас получается плохо.

Утро началось с кофе и молчания. Яна сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в телефон. Я делал вид, что читаю новости. На самом деле просто скроллил ленту, не вникая. Мы не разговаривали, но это было не враждебное молчание. Скорее, усталое. Как после долгой смены, когда нет сил даже на злость. В комнате пахло вчерашним дымом и её ванильным шампунем. Я поймал себя на том, что снова вдыхаю этот запах, как наркоман, и разозлился на себя. Зависимость. Самая постыдная форма любви.

Около полудня она вдруг отложила телефон и спросила:

— Артём, а у тебя вообще есть какие-то планы на это лето?

Я чуть не поперхнулся кофе. «Планы на лето». Мои два пункта, записанные в заметках. Бросить её. Бросить курить. Они вспыхнули в голове, как неоновая вывеска. Я пожал плечами.

— Не знаю. Работа, наверное. А у тебя?