Виктория Блэк – Июнь: Дым из снов (страница 1)
Виктория Блэк
Июнь: Дым из снов
ПРОЛОГ
31 мая, ночь. Последний день весны
Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, потому что пациенты в скорой не слушают, а только стонут или молчат. Наверное, потому что Яна спит в нашей комнате, а я не могу спать уже третью ночь. Наверное, потому что слова, сказанные вслух, становятся правдой, а написанные — ещё можно стереть. Или зачеркнуть. Или притвориться, что их не было.
Меня зовут Артём. Мне Двадцать семь лет. Врач скорой помощи. Четыре года назад я думал, что спасение других — это способ не думать о себе. Сейчас я понимаю: я просто бежал. Сирена, мигалка, адреналин — лучший наркотик, чтобы заглушить собственный вой. Но смена заканчивается, и вой возвращается. Имя этого воя — Яна.
Она фельдшер. Мы познакомились два года назад, когда нас поставили в одну бригаду. Я тогда только перевёлся на эту подстанцию — после того как мой предыдущий напарник ушёл в запой и не вышел из него. Мне дали Яну. Сказали: «Опытный фельдшер, сработаетесь». Я скептически хмыкнул. Опытный фельдшер — обычно это уставшая тётка за сорок с прокуренным голосом и цинизмом вместо крови. Я ошибся. Вместо тётки в машину села девушка с пепельно-розовыми волосами, серыми глазами и взглядом, который говорил: «Я здесь не для того, чтобы нравиться».
Первые полгода мы были просто коллегами. Отличными коллегами, надо сказать. Она знала своё дело: вены находила с закрытыми глазами, давление мерила быстрее, чем я успевал достать фонендоскоп, и умела успокоить даже самого буйного алкаша парой фраз. Мы работали как единый механизм. В машине почти не разговаривали, только по делу: «давление 80 на 40», «готовь адреналин», «поворачивай налево, там пробка». После смены расходились молча. Я не знал о ней ничего: где живёт, с кем, что любит. И она обо мне — тоже.
Всё изменилось в ноябре. Та авария.
Я не помню самого удара. Помню только, как мы возвращались с вызова, пустые, без пациента. За рулём был Саня, наш водитель, мужик лет пятидесяти, спокойный и надёжный. Я сидел на переднем пассажирском. Яна — сзади, что-то заполняла в планшете. Мокрый асфальт, поздний вечер, фура на встречке пошла на обгон. Саня вывернул руль, пытаясь уйти от лобового. Машина перевернулась. Дальше — темнота.
Очнулся в реанимации через две недели. Кома, сказали потом. Отёк мозга, перелом трёх рёбер, разрыв селезёнки, ушиб сердца. Я не помнил ни аварии, ни первых дней в больнице. Но помню, как открыл глаза и увидел её. Яна сидела на стуле у моей койки. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами синяки от недосыпа, в руках — пластиковый стаканчик с кофе. Она смотрела на меня и молчала. А потом сказала: «Ты придурок. Я думала, ты сдохнешь». И заплакала.
Это были первые слёзы, которые я видел у неё за полгода совместной работы. И, наверное, именно тогда я понял, что пропал. Она сидела в этой палате каждый день. Не как коллега — как кто-то гораздо ближе. Приносила бульон в термосе, читала вслух новости, ругалась с врачами, когда ей казалось, что меня плохо лечат. А когда меня перевели в обычную палату, она пришла с букетом ромашек — нелепых, из супермаркета, — и сказала: «Если ты ещё раз сядешь в машину в дождь, я тебя сама убью». Мы оба засмеялись. Это был наш первый смех не про работу.
Мы начали встречаться. Сначала неловко, как подростки: кофе после смены, прогулки в парке, разговоры ни о чём. Потом — первый поцелуй на той самой крыше, куда она меня привела, когда я смог нормально ходить. Она сказала: «Я прихожу сюда, чтобы не считать этажи». Я тогда не понял, но запомнил. И в тот вечер, целуя её на фоне заката, я был уверен, что нашёл свою половинку. Не в пошлом смысле — а в том, настоящем: когда два человека собраны из одинаковых трещин, и их осколки подходят друг к другу.
Мы съехались через три месяца. Сняли эту квартиру — убитую двушку на окраине, с балконом и видом на парковку. Сделали косметический ремонт, купили дурацкий торшер в виде кактуса и повесили гирлянду на балконе. Было хорошо. Правда, было. Мы возвращались после смен, падали в кровать, ели пельмени и смотрели сериалы. Иногда ссорились из-за мелочей, но быстро мирились. Я верил, что так будет всегда.
Я ошибался.
Прошлой осенью что-то сломалось. Я вернулся со смены раньше — температура под сорок, сняли с линии. Открываю дверь своим ключом. В коридоре — чужие мужские кроссовки. Размер сорок четвёртый. Не мой. В кухне — она и какой-то парень. Пили чай. Не целовались, не обнимались. Просто сидели. Но я увидел её глаза. Тот самый взгляд — интерес, азарт, предвкушение. Так она когда-то смотрела на меня в реанимации, когда я очнулся.
Я не стал закатывать сцен. Просто развернулся и ушёл. Курил на детской площадке под дождём, пока она не позвонила. «Это друг», «ничего не было», «ты всё не так понял». Я хотел поверить. Очень хотел. Но с того дня включился счётчик. Я начал проверять её телефон. Она начала позже возвращаться. Ссоры стали напоминать допросы. Я превратился в ревнивого параноика. Она — в загнанного зверя, который врёт даже в мелочах, лишь бы избежать скандала.
Мы пытались склеиться. Ездили в Питер на Новый год, гуляли, целовались. Но дома всё возвращалось. Её сообщения «скучаю по нашим разговорам» тому самому «другу». Мои истерики. Её слёзы. Разбитая кружка, которую она швырнула в стену, когда я в очередной раз спросил, где она была. Та самая кружка — с дурацким кактусом, которую мы купили вместе.
Сейчас конец мая. Мы всё ещё вместе. Живём в одной квартире, спим в одной постели, пьём один кофе по утрам. Но между нами — минное поле. Мы научились молчать. Это безопаснее. Молча курить на балконе. Молча смотреть в телефоны. Молча заниматься любовью, которая стала не актом близости, а способом заткнуть пустоту.
В апреле, после ссоры из-за разбитой кружки, я открыл заметки в телефоне и написал: «Планы на лето: 1. Бросить тебя. 2. Бросить курить». Перечитывал каждый день. И каждый день откладывал.
Завтра первое июня. Лето — это всегда иллюзия новой жизни. Может, в этот раз получится.
Я сижу на балконе, курю и смотрю на мокрый асфальт. Дождь кончился. Яна спит. В комнате пахнет её ванильным шампунем и нашим общим дымом. Я достаю телефон, открываю заметку. Ничего не меняю. Просто закрываю.
Хотя бы начал этот дневник. Уже шаг.
1 июня. Нулевой километр
Проснулся от солнца. Яна забыла задёрнуть шторы — или специально оставила. Она любит просыпаться от света, говорит, это единственный способ не чувствовать себя разбитой после суточных смен. Я так не умею. Мне нужна темнота, тишина и минимум полчаса, чтобы понять, кто я, где я и зачем.
Первое утро лета. 7:42. Выходной. Смена только завтра. Лежу и смотрю на неё. Во сне она беззащитная. Ресницы подрагивают, губы приоткрыты. Ни косметики, ни брони. Та самая девочка из скорой, которая сидела у моей койки в реанимации и плакала. Если забыть про чужие кроссовки, про её «скучаю по нашим разговорам», про её взгляд в сторону, когда я задаю прямой вопрос. Если ампутировать память — можно представить, что мы счастливы.
Встал, стараясь не разбудить. На кухне закурил. Да, с утра. Знаю, что врач не должен. Но к чёрту. Кофе, сигарета, открытое окно. Лето пахнет мокрой листвой после ночного дождя и бензином от пробки. В такое утро хочется верить, что всё можно обнулить. Нулевой километр.
План на сегодня: не курить до вечера. Не проверять её телефон. Не думать о том, где она была во вторник, когда сказала «задержусь на подстанции — отчёт». Просто прожить день. Приготовить ужин. Посмотреть фильм. Сделать вид, что мы нормальная пара.
Яна проснулась в десять. Вышла на кухню в моей старой футболке с надписью «Скорая — не работа, а диагноз». Волосы в разные стороны, глаза опухшие. Молча налила кофе, села напротив. Закурила. Мы сидели и курили в тишине. Это наша версия «доброго утра». Раньше мы целовались, едва открыв глаза. Теперь — только дым.
— У тебя выходной? — голос хриплый спросонья.
— Да.
— Планы?
— Думал ужин приготовить. Посидим как люди.
Она хмыкнула. «Как люди» в нашем лексиконе означает «как те, у кого нет войны внутри». У нас война. Мы давно не сидим «как люди». Мы сидим как два раненых зверя в одной клетке, которые боятся подойти слишком близко, чтобы не добить друг друга.
Днём пошёл в магазин. Купил пасту, помидоры, базилик, бутылку красного. И новую пачку сигарет, хотя обещал себе не курить до вечера. На кассе увидел пару — они смеялись, выбирая мороженое. Девушка тыкала пальцем в стекло, парень обнимал её за плечи. Защемило в груди. Не от зависти — от памяти. Мы были такими? Или я сам придумал наши лучшие дни, а на самом деле они всегда были с трещиной?
Вечером готовил пасту. Яна сидела на подоконнике с бокалом и смотрела в телефон. Я резал помидоры и думал: «Не спрашивай, с кем она переписывается. Не спрашивай». Но рот открылся сам:
— Кому пишешь?
— Ленке. Спрашивает, поедем ли на шашлыки в субботу.
— Поедем.
Она удивлённо подняла брови. Обычно я отказываюсь от любых выездов — невыносимо изображать счастливую пару перед её подругами. Но сегодня я решил попробовать. Нулевой километр.
Ужин прошёл почти нормально. Даже посмеялись над пересоленным соусом. Яна сказала: «Зато не пресно». Почти флирт. Я поймал себя на мысли, что всё ещё хочу её. Не просто физически — хотя и это тоже, — а всю. Её смех, её запах, её привычку морщить нос, когда она врёт. Даже её ложь я хочу. Потому что это часть неё. А она — часть меня.