Виктория Балашова – Не одинокие сто лет (страница 10)
– О, это великая модельер. Великая! Из Франции. Так вот, она сначала придумывает наряд. Берет ткань, подрезает, подкалывает… Прямо на модели. А потом создают выкройку. Но шьют для показов, для магазинов по выкройке, созданной по мотивам… Понимаешь? Сама Шанель никакой выкройки не делает. Но без той выкройки не будет платья. В широком смысле не будет.
Я возвращаюсь домой с миром, который в моей голове перевернулся.
– Верка, я поняла, как все это надо делать!
– Как? – подруга смотрит на меня с удивлением в глазах.
Олька крутится в ногах.
– Теть Нин, посмотри! – и показывает свои рисунки.
На них – не принцессы. Платья.
– Да ты Шанель, Олька!
– Кто? – Вера снисходительно смотрит на дочкины картинки.
– Есть такая… француженка. В общем, Вер, сначала, я думала, надо смотреть на рисунок. Из него что-то делать. Но теперь я поняла – сначала надо придумать платье. Потом сделать выкройку. И только затем нарисовать его. Например, для журнала мод.
И вечерами после работы я подкалываю, так и эдак, струящуюся, изумрудную ткань. Вместо манекена я приспособила три бревна, которые выцыганила у дяди Феди. Пашка вместо рук приделал палки.
Увидев, наконец, то, что мне нравится, я начинаю переделывать выкройку.
Это у незнакомой мне француженки есть специальные люди, которые создают выкройки. У меня есть только я. Ну еще Верка и Олька.
Мы вырезаем из газеты юбку. Прилаживаем на меня вместо манекена. Прикалываем газетный ложный запах, волной прикрывающий мой потихоньку растущий живот.
Я понимаю, что потрачу на «волну» куда больше ткани, чем планировала. Но газета мне показывает, что это будет очень – ну очень – красиво!
Шанель обзавидуется! И почему-то, несмотря на наше социалистическое с ней соревнование, я чувствую, что между нами существует связь.
– Пашка, а ты хотел бы поехать когда-нибудь во Францию? – спрашиваю я, засыпая.
– Зачем? – он прижимает меня к себе. – В Берлине я был. В Германии, в Польше… Нечего там делать.
А ночью мне снится Шанель. Она меня хвалит за мой ложный запах на юбке.
«Молодец, – говорит, – Нинка! Пусть все платье будет маленьким, изумрудным. И только вот эта одна волна будет притягивать взгляды. Одна деталь, Нинка! И после твоей свадьбы такую захотят все!»
***
Леонид уговорил нас праздновать в ресторане, а не во дворе. Мол, оплата ресторана – это его свадебный подарок.
Было много людей, которых мы не знали.
Мне заказали несколько платьев, как мое свадебное. Я понабрала заказов. Пашка-то пока учится, а деньги нужны. Верка помогает.
А Елена Леонтьевна даже поместила мой рисунок с этим платьем в новогодний выпуск журнала.
Не белое. Изумрудное.
Для празднования Нового 1946 года.
Глава 9
Перед свадьбой я приношу три коробки с обувью.
– Девчонки, налетай! Мне разрешили взять три пары: себе, Верке и… тра-та-та-там! Бабе Шуре!
В нашем дворе – переполох! Всем страшно интересно, что за обувь раздают в Доме моделей и за какие-такие мои заслуги.
– За рисунки? – переспрашивает дядя Федя и качает головой. – Хорошая работа!
– Дай-дай мне посмотреть! – просит Верка. – Давай уже наконец откроем коробки.
Себе я взяла темно-бордовые. Шикарный цвет, и мне сказали, что он будет прекрасно сочетаться с изумрудным.
– Это чур мои! – я аккуратно вынимаю туфли и надеваю, покручивая стопой. – Устойчивый, высокий каблук, элегантное решение для праздничного события, – копирую я голос ведущей модных показов.
Верка открывает обе оставшиеся коробки.
– Мне вот эти, баб Шур, не возражаешь?
Она меряет черные туфли с бантиком. Мне они тоже нравятся, но на свадьбу невесте черное – это уж совсем не то.
– Ох, куда мне… – кряхтит баба Шура. – Толком и не примерить. У вас вона – тонкие носочки. А у меня ревматизьм. Носки толстые и теплые. Для галош.
– Баб Шур, давай, а? На, мой носок, – я быстро стягиваю его с левой ноги. – Попробуй. Зря что ли платье тебе сварганила…
С платьем, правда, вышло не совсем по-моему. Баба Шура категорически отказалась от фасонов из журнала.
– Если тебе так стыдно меня в рештаран вести, сшей простое, как было. Только новое. И фартук. Будет аккуратное, не штопанное.
Я не стала спорить.
Наученная, бабе Шуре принесла прочные туфли на низком каблуке.
– Давай, баб Шур, не капризничай. А то ты, как дитя малое.
– Ничего. Вот на мне и тренируйся с дитем, – но вижу, что шутит.
Натягивает мой носок, который ей чуть маловат. Тем не менее, в туфлю влезает.
После свадьбы она в них с нами один раз идет гулять. Потом снимает и со вздохом говорит:
– Отдайте, ребят, кому-нибудь. Ноги гудят, болят… Сидеть я в них смогла, а вот ходить… Нет, никак!
Так и не удается бабу Шуру переобуть…
Пашка занял такую же категорическую позицию, как баба Шура.
– Чтоб мужику невеста костюм с ботинками покупала? Такому не бывать! – заявляет он.
От помощи Леонида отказывается, тем более. Я-то знаю – не на что ему покупать. Хоть в спецмагазине, хоть где.
В итоге, Пашка на свадьбе – в военной форме.
Нас щелкает фотограф.
Потом я постоянно разглядываю фото. Пашка – подтянутый военный, высокий, широкоплечий. Я рядышком в своем платье с ложным запахом. Получилась, как модель в журнале. И не заметно, что беременная. А то как этому самому ребеночку, когда вырастет, рассказывать, почему так вышло.
***
В ноябре мне самой бы в галоши, да в теплые носки. Живот со спины не виден – будто и не беременная. А вот спереди пальто не застегивается.
Юбку я себе сшила, которую можно расставлять на талии. Хотя какая уже тут талия – от нее остались только воспоминания. Но с верхней одеждой хоть плачь.
С работой тоже становится все тяжелее. На заводе весь день над чертежной доской. Дома рисую для журнала. А вечерами теперь темнеет рано и света не хватает ни мне, ни Пашке. Он постоянно с учебниками – наверстывать приходится много.
– Мы, как два крота, – говорю я ему со смехом. – Сидим не в норе, а на чердаке, но это дела не меняет.
– Ох, ты ж! Надо что-то придумать.
На следующий день Пашка проводит снизу еще два провода и прилаживает к ним лампочки помощнее.
На чердаке еще и холодно. Мы топим буржуйку, но толку от нее особо нет. Кутаюсь в старый платок.
В субботу Пашка ходит в институт. Я после завода бегу в Дом моделей на показ. Надо зарисовать одежду, а потом мне говорят, какие наброски войдут в журнал. И я их перерисовываю уже для печати.