Виктор Зуев – Мёртвый сезон (страница 8)

Будаев Сергей, позывной «Серый», закончил рассказывать «притчу про Скатерть», выслушал несколько одобрительных комментариев и не громко стал перебирать струны на гитаре, по ходу сочиняя очередную песню. На гражданке он работал мастером токарного цеха и привык всё планировать заранее, как делают в деревне, где он вырос, зимой готовились к весне, а летом к зиме. Сергей был внушительного роста, с отменной физической силой, его рабочий коллектив уважал и даже немного побаивался за его непреклонную принципиальность и честность. Он был женат и имел двух детей школьников, жили они в тесной съёмной квартире, а накопить денег на свою квартиру никак не получалось.

Матросов Максим, с позывным «Лингафон», как всегда, слушал в наушниках свои, одному ему известные мелодии, стихи или рассказы чтецов. Это был сухощавый бледнолицый паренёк ничем не примечательный, большой знаток мировой литературы и хорошо разбирался в столярном деле. Постоянно мастерил что-нибудь в своём лодочном гараже у моря, улучшая бытовые условия на их общей гоночной яхте класса «Алькор». Он не был женат и девушки с постоянной привязанностью у него тоже не было, поэтому всё свободное время он посвящал изготовлению дельных вещей в гараже у моря, наслаждаясь морскими пейзажами слушая шум волн и крики чаек. В зависимости от сезона Максим выходил в море на своей резиновой лодке, становился на якоре напротив гаража и ловил: то камбалу, то краснопёрку, то ершей, или проходную симу. При удачной рыбалке звонил всем своим друзьям и жарил на мангале свежую рыбу у самого прибоя. Приятели наслаждались мастерски приготовленными на огне морепродуктами, запивали пивом и распевали песни под гитару Сергея.

Смирнов Паша, с позывным «Зобатый», по привычке храпел растянувшись на нарах. Он был плотного телосложения с короткими ногами, короткими руками и массивной челюстью, выдвинутой вперёд. Глубоко посаженые глаза всегда сонно прикрывались веками, но зрачки настороженно следили за окружающими его людьми. Обладая крупным телосложением при небольшом росте, Паша между тем не отличался отменной физической силой, в школе он не мог похвастаться никакими спортивными достижениями и не преуспевал в учёбе, почти по всем дисциплинам. Но желание быть первым хоть в чём-нибудь побуждало его постоянно искать и выдумывать что-нибудь необычное среди сверстников, чтобы быть в центре внимания. Неадекватными поступками стремился отличаться от одноклассников, типа: пойдёт на берег моря и сидит там по пол дня на камне глядя в горизонт тренируя волю, либо ночью пойдёт в городской парк закаливать храбрость. На гвоздях, правда, он не пробывал спать, как Рахметов в романе «Что делать», но вообще поспать любил, спал везде, где только не находился: в школе на уроке, в автобусе, в кино. Паша любил спать помногу, объясняя это окружающим, что видит вещие сны, которые помогают ему в сложных и опасных ситуациях, тем самым намекая одноклассникам на свою вторую тайную жизнь как разведчика во вражеском тылу. В школе ходил в застёгнутых на все пуговицы тёмных одеждах и старался везде надевать чёрные очки даже в пасмурную погоду. А ещё Паша любил всё документировать и записывать в разные блокнотики и отдельные папки, как секретные. Писал он туда всякую всячину перемешивая с небылицами, и это доставляло ему истинное наслаждение как человеку, знающему некую тайну от других. И эта страсть у него сохранилась на всю жизнь. Закончив школу, Паша устроился в охранное ведомство ремонтного предприятия, сотрудником пропускного отдела, где наладил жёсткий контроль прохождения документов, разделив их на виды: секретные, закрытые, и общего назначение. Начальство ценило усердие молодого сотрудника, но вскоре от обилия различных папок на всех сотрудников, которые он заводил под грифом «секретно», товарищи по работе стали его побаиваться, и при появлении Паши в курилке сразу прекращали разговоры и спешили покинуть опасное место, и даже начальники старались поменьше при нём говорить дабы самим не попасть в его чёрный список. Жил Паша в гостинке выделенной ему предприятием как служебное, с женой худосочной маленькой и молчаливой. Для него она была как безропотная тень на кухне, которую надо опасаться. Когда Паша приходил пьяный с работы, худенькая смирная жёнушка становилась тогда диким зверьком, била Пашу скалкой или чем попало, а когда он вырубался от чрезмерно выпитого, раздевала донага подтаскивала к чугунной батарее отопления, пристёгивала наручниками к ней и оставляла так до утра, периодически стегая ремнём и злобно пиная беспомощного мужа своей маленькой костлявой ножкой.

Смирнов проснулся от холода и не открывая глаза принялся восстанавливать в памяти забавное сновидение, увиденное им пока он спал растянувшись на нарах:

«На главной сцене городского театра идёт генеральная репетиция предстоящего балета. Закулисный голос торжественно объявляет:

– Антре! Адажио! – и немного помолчав, как бы сомневаясь, добавляет:

– Сольный выход!

Из-за кулис не спеша выбегает на цыпочках лысоватый невысокий мужчина молодых лет и средней приятной полноты, одетый в чёрное обтягивающее трико, чёрную майку и большие белые тапочки, напоминающие шлёпанцы в номерах отелей, только подвязанные к ступням белыми ленточками за щиколотки. Он добегает мелкими балетными шажками до середины зала и становится во вторую позицию, расправляет плечи, накладывает ладони на свой выпирающий животик, пытаясь его уменьшить и приподнять, затем медленно и плавно разводит руки, поднимая их на уровень плеч, обнажая свои чёрные кучерявые подмышки, и слегка опускает пальцы кистей вниз. Благородно приподнимает подбородок, немного повернув его в сторону, и замирает в такой позе.

В глубине зала стоит большой концертный рояль, над клавишами которого занёс выжидательно кисти рук высокий, худощавый, небритый мужчина в основательно поношенном чёрном трико и чёрной футболке, а на его ногах также грязно белеют танцевальные тапочки, подвязанные ленточками. Рядом с роялем расположилась маленькая, неряшливо одетая пожилая женщина с растрёпанными седыми волосами. Она нервно листает какую-то книгу, лежащую на крышке игрового инструмента, разыскивая в ней необходимую страницу.

Постояв так с полминуты в тишине, балерун устало повернул голову назад, не меняя позиции, и спросил балетмейстершу у рояля:

– Ну так что мы будем танцевать?

– Как что? Па-де-де Себастьяна Баха.

– А это что такое? – непонимающе приподнимает одну бровь танцор.

– Как? Вы не знакомы Себастьяном Бахом? Позор! – с этими словами взлохмаченная балетмейстерша мелкими танцевальными шажками семенит к стоящему в центре зала балеруну и тычет ему в живот какую-то книжку в мягкой обложке.

– На! Смотри! Вы меня изумляете, Смирнов! До начала представления осталось три дня! Уже почти все билеты проданы! А вы даже и не читали Себастьяна Баха!

Балерун небрежно берёт книгу из рук балетмейстера и удивлённо рассматривает её обложку, на которой изображен портрет седого взлохмаченного человека под заглавием «Жизнь замечательных людей», и уважительно подняв глаза на старуху, говорит:

– Это Вы?

– Вы что, Смирнов, ничего не знаете из «Жизни замечательных людей»?

– Ну почему, – обиженным голосом отвечает тот, – читал кое-что.

– Ну, что Вы, к примеру, читали? – не отстаёт от него пытливая старуха.

– Ну-у-у, Чехова, например, – и балерун с трудом вспоминает где-то когда-то слышанное одно название, – «Три сестры».

– Ну что ж, танцуйте тогда па-де-де Чехова «Три сестры», – устало говорит ему балетмейстерша и, нервно вырвав книгу из рук танцора, возвращается к роялю.

– Как же мне танцевать? – непонимающе вскричал балерун ей в спину. – Сестры три, а я один! – и опять демонстративно занял выжидательную позицию.

– Ты не переживай, – ответил танцору вместо старухи пианист. – Начинай выступление, а я тебе подыграю по ходу.

Потом незаметно опустил руку, поднял стоящую у его стула начатую бутылку пива, сделал из неё два внушительных глотка, смачно отрыгнул скопившийся воздух, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и, воровато оглянувшись по сторонам, поставил обратно недопитый флакон у своих ног.

– Ага! Попался! – торжествующе закричал выбежавший из-за кулис директор театра и хореограф (по совместительству) в одежде капельмейстера. – Я за тобой с самой раздевалки слежу! Ты опять посмел пронести пиво на работу и употреблять его на концертной сцене! Необходимо искоренять эту недостойную для музыканта алкогольную зависимость! Поэтому я объявляю антракт! Перерыв! Все свободны!

Пианист удручённо пожал плечами, встал из-за рояля, поднял недопитую бутылку пива и двинулся к выходу, крикнув на ходу танцору, продолжающему всё ещё стоять в центре зала во второй позиции:

– Ну что раскорячился, как Аполлон Бельведерский, пошли на обед!

Балерун опустил, наконец, руки и живот, облегчённо выдохнул и засеменил на цыпочках по сцене, как по битому кирпичу, торопясь за пианистом.

– Одну минуточку, – остановила его пытливая балетмейстерша. – Я что-то так и не увидела второго солиста. «Где он?» —строго спросила она.

За балеруна ответил ей пианист, задержавшись у кулис:

– Второй солист приболел, во втором действии выйду я вместо него и выполню необходимую по ходу балета поддержку, – объяснил он придирчивой старухе и, скромно потупившись, поставил свои ноги в третью позицию.