Виктор Зуев – Мёртвый сезон (страница 9)

– Ладно. После обеда посмотрим, на что вы способны. Смотрите, не опаздывайте, в два часа продолжим репетицию, – строго предупредила их балетмейстерша и постучала дирижёрской палочкой по крышке концертного рояля.

Когда они вышли из здания театра, балерун продолжил возмущаться:

– Это же надо! «Три сестры» заставляет меня танцевать. Я ей что, шестиногий Серафим, что ли? Я в своих-то двух ногах постоянно путаюсь, а у этих сестёр их целых шесть! Совсем сдвинулась умом с реальных позиций старуха. Недаром она школьным библиотекарем всю жизнь проработала, дура!

Пианист попытался его поправить:

– Вообще-то Серафим был шестируким.

– Да? Да какая разница, всё равно дура, – и глянув на пианиста, остановился.

– Оба на! А мы с тобой вышли и даже не переоделись! Так и бежим по улице в трико и белых тапочках, как «жмурики». То-то я вижу, что прохожие на нас засматриваются. Даже подумал с надеждой, что мы уже знаменитыми в городе стали. Совсем довела нас эта старая стерва.

– А, херня, – успокоил его опытный пианист и продолжил движение. – Так легче в образ вживаться, говорят.

Когда они уселись за столик под уличным навесом ближайшего кафе и заказали по пиву с креветками, балерун сказал сокрушённо:

– Прямо не знаю, что и делать. До представления осталось три дня, а я до сих пор не понимаю, как и что танцевать.

– Да ты, главное, не ссы, – стал его успокаивать пианист. – Тебе надо будет меленько пробежаться несколько раз по сцене на цыпочках, не сутулясь, не втягивая голову в плечи, как испуганный сурок, и не вихляя бёдрами, как портовая шлюха. Больше загадочности. Вот посмотри, как надо. – И с этими словами пианист встал из-за столика, приподнялся на цыпочках вытянул голову и, повернув её в сторону, как гусак, мелко засеменил между столиков, удивляя сидящих посетителей. Затем попытался подпрыгнуть, чтобы сделать ногами «ножницы», или «антраша», но опрокинул нечаянно стул и вернулся на место.

– Понял? Прыжок, правда, у меня не совсем получился, «затейливое антраша», так сказать, но ничего, ты потренируйся, и у тебя получится. Будешь прыгать даже лучше Истоминой, я думаю, – и он с сомнением посмотрел на приятеля, сидящего с открытым ртом.

– «Онегина», надеюсь, ты читал? Там она «…быстрой ножкой ножку бьёт», – дополнительно пояснил пианист.

– Нет, не читал, – тараща глаза на него, как на учителя, ответил балерун.

– Печально. Ну да ладно, как-нибудь продержишься, а во втором акте я тебя подхвачу и вынесу за кулисы.

– Как вынесешь? На спине что ли? Как отважный солдат раненого комиссара с поля боя? – и удручённо окинул свою располневшую талию.

– Ну что ты, нет, конечно. Не на спине. Это будет выглядеть не по балетному. На руках пронесу с поддержкой у своей груди. Как чёрного лебедя с красным клювом и в белых тапочках, – рассмеялся пианист.

– А ты осилишь? Я ведь тяжёленький, – справедливо засомневался танцор.

– Добегу как-нибудь до кулис. Главное, самому не упасть с тобой на руках, на глазах у зрителей, а то потом неприятностей не оберёшься.

Официантка принесла в высоких бокалах мутного пива и красных, дурно пахнущих креветок. То и другое было явно третьей свежести, но они принялись за еду.

– Знаешь, что я тебе скажу, – сказал пианист, отхлёбывая из кружки пиво, – мы с тобой сейчас похожи на этих вот креветок. Ещё красивые, а жрать уже невозможно. Но ничего, отыграем с божьей помощью, не впервой. Авось пронесёт.

А Смирнов слушал приятеля, и ему становилось только страшнее за предстоящее выступление и захотелось куда-нибудь убежать, спрятаться, укрыться от неумолимо приближающего позора.

«Осталось три дня! И я должен выписывать какие-то кренделя на театральной сцене на потеху полного зала! Ужас!».

Холодок страха пополз по его членам, и от этого он проснулся.

– Фу ты, чёрт! – облегчённо произнёс вслух Смирнов, открыв глаза и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в нереальности увиденных им только что событий. – Приснится же такое!

Он по-прежнему лежал на узких нарах, в пятнистом грязно-зелёном комбинезоне, прижав к груди свой автомат. Плащ-палатка сползла на пол, и он замерзал. Паша поискал глазами, чем бы укрыться, и обратил внимание на свои ноги, вытянутые по струнке, большие ступни которых выжидательно зафиксировали вторую позицию.

– О! Уже готов к выступлению. Что значит выучка! Не знаю как, не знаю что, а тело уже само приготовилось к военному танцу. Похвально.

Дело в том, что Смирнов уволился со службы в силовых следящих структурах за неоднократное превышение должностных полномочий. И ему предложили занять на выбор одну из гражданских руководящих должностей: или на предприятии ракетных пусков, или в городском балетном театре, и он размышлял над этими предложениями уже четыре дня. Смирнова поторапливали с выбором, из отдела кадров неоднократно звонили, предупреждали, что осталось три дня, а потом вакантные места будут заняты другими в связи с массовыми сокращениями аппарата конторы, но он никак не мог окончательно решиться, однако всё же больше склонялся к театру.

В детстве мама водила его в кружок балетных танцев, где Паша неплохо выполнял всевозможные па, постигал основы балетного искусства. Ему даже иногда надевали накрахмаленную пачку, чтобы он выходил танцевать за девочек, когда их не хватало. Но по мере взросления фигура у Смирнова всё больше приобретала формы, не совместимые с представлениями о балетном танцоре, и когда ступня его ноги выросла до сорок четвертого размера при плотном телосложении, балетную школу пришлось оставить.

Из этого детского обучения Паша запомнил одно: надо только чётко выполнять заученные па, и ты будешь на хорошем счету.

Однако после просмотренного им сейчас собственного зловещего сна Смирнов в корне изменил свою концепцию к бальным танцам и театральному руководству вообще.

– Нет, уж лучше плясать под чужую дудку в «Ракетном пуске». Поступила команда нажать на кнопку – нажал, и ракета пошла или не пошла. В любом случае ты не виноват, целая куча народу её собирала, там и виноватый найдётся, если что. Нет, лучше всего по контракту служить, беги и стреляй куда прикажут, бей врага, защищай Родину, и ты всегда молодец. Внутренняя гордость появляется от проделанной работы по зачистке нашей территории от неприятеля и от боевых наград за храбрость. Это гораздо проще, чем выделывать разные похабные кренделя ногами на потеху публике в концертном зале.

Хасанова Славы, с позывным «Дозорный», не было в блиндаже, он облокотившись на бруствер окопа через бинокль всматривался в мерцающую темноту и перебирал в своей памяти прошлую жизнь. Привычка наблюдать и ждать у него появилась ещё на гражданке, когда он по вечерам, прийдя с работы и не застав любимой в квартире, (которую купили ему родители для самостоятельности), звонил своей Зайке и спрашивал:

– Зая, ты когда вернёшься домой?

А любимая ему отвечала, после третьего звонка утомлённым голоском, под шум грохочущей музыки:

– Не знаю Славик, где-то через часик, – и отключалась.

Слава её ждал, готовил ужин, периодически выглядывал в окно, с видом на автобусную остановку, потом опять звонил по прошествии часа, она опять обещала скоро прийти и так до часу или двух часов ночи. А он стоял у окна смотрел на подходящие автобусы вглядываясь в выходящих пассажиров, которых с каждым разом становилось всё меньше и меньше, пока рейсовые автобусы наконец прекращали ходить. Томился, злился, с надеждой взирал на редкие такси проезжающие мимо и ждал, ждал, ждал, пока какая-нибудь легковушка неожиданно затормозит и из неё выпорхнет его весёлая Зайка. Глухое раздражение и злость тут же менялось на радость, и Слава торопливо бежал открывать дверь чтобы встретить любимую.

Ещё год назад Слава был вполне независимым молодым человеком с благообразной внешность и спортивной фигурой. Девицы вокруг него крутились всегда, и он благосклонно отвечал им взаимностью. Работал Слава технологом, зарабатывал немного, но ему на безбедную жизнь хватало. И вот как-то раз, после корпоративной вечеринки, он с приятелями зашли в какой-то ночной клуб. Там грохотала музыка, сверкали софиты, и полуголые девицы танцевали на сцене и даже между столиков. Одна такая красавица, пробегая мимо их столика вдруг неожиданно бухнулась к ему на колени.

– Как тебя зовут милый? Можешь меня погладить, не грубо.

От такой фамильярности Слава растерялся и почувствовав горячее девичье тело сквозь рубашку покраснел и не сообразил, что сказать ей.

– Ну что молчишь, забыл? Ну ничего, вспомнишь, позвонишь.

Вытащила из бюстгальтера визитку сунула ему в руку и вспорхнув с колен убежала на сцену, где продолжила танцевать вместе со всеми, оставив после себя тонкий запах дорогих духов. На следующий день Слава с третьего раза дозвонился до прелестной танцовщицы, и они познакомились поближе в кафе на набережной, и он сразу влюбился в неё, на свою голову. Предложил ей жить вместе, и радостная Зайка не раздумывая согласилась. Месяц они жили вместе, наслаждаясь ненастной любовью друг к другу, а потом Зая стала по вечерам ходить на подтанцовки в театр, цирк и в ночные клубы, где ей платили небольшие деньги, которые она тут же тратила на всяческие безделушки и весилительные напитки. На его протесты по поводу её ночных подработок, Зайка всегда отвечала укором: