Виктор Загоскин – Москва и Москвичи 150 лет спустя. Книга-трибьют (страница 1)

Виктор Загоскин

Москва и Москвичи 150 лет спустя. Книга-трибьют

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Дорогой читатель,

Книга, которую ты держишь в руках, родилась не только из памяти, но и из внутренней необходимости вступить в разговор с прошлым. Это попытка протянуть нить через полтора столетия и обратиться к человеку, который жил в другой России, видел другую Москву и, тем не менее, писал о городе, сущность которого поразительным образом осталась узнаваемой. Я говорю о Михаиле Николаевиче Загоскине, моем далеком предке, авторе книги «Москва и москвичи», созданной в середине XIX века. Его Москва и моя Москва разделены историческими катастрофами, сменой империй, революциями, войнами, крахом советского строя и рождением новой страны. Но чем внимательнее я вглядывался в его текст, тем отчетливее понимал: мы оба писали не только о городе, но и о человеческой природе, которую Москва проявляет особенно ярко, почти беспощадно.

Михаил Николаевич знал Москву купеческую, дворянскую, церковную, неторопливую на первый взгляд, но уже тогда внутренне беспокойную, противоречивую и полную скрытого напряжения. Я знал Москву совсем иную - позднесоветскую, а затем постсоветскую; Москву разваливающегося государства, пустых прилавков, первых рынков, бандитского капитала, ларьков, стихийной торговли, приватизации, хаоса, дорогой показной роскоши и повседневного унижения. Однако суть города от перемены исторических костюмов не исчезла. Москва по-прежнему оставалась местом, где сталкиваются амбиция и бедность, дерзость и страх, энергия и разложение, сила и беззащитность.

Для моего предка Москва была прежде всего городом характеров. Я, оглядываясь на 1990-е годы, готов повторить за ним эту мысль, хотя и вынужден добавить, что характеры эти стали жестче, грубее, нервнее и, в известном смысле, трагичнее. Москва 1990-х годов была городом, в котором каждый прожитый день напоминал испытание. Здесь можно было в одночасье подняться и так же стремительно исчезнуть; можно было разбогатеть, сломаться, пропасть, сойти с ума, уехать, погибнуть. Это был город абсолютной свободы - но и абсолютной незащищенности. Город, где одновременно рождались новые возможности и новый страх.

Я не претендую на роль историка в строгом смысле слова. Эта книга не исследование и не академическая реконструкция. Это личное свидетельство, личный взгляд, личная память. Я сознательно пишу о Москве через сопоставление с текстом Михаила Николаевича, потому что в этом сопоставлении особенно ясно видно, как мало меняется сущность большого города, даже когда меняется все вокруг него. Там, где он видел московского извозчика, я вспоминаю маршрутчика и бомбилу. Там, где он писал о торговых рядах, я вижу кооперативные палатки, толкучки и рынки. Там, где он выделял московские типы своего времени, я узнаю те же архетипы, только одетые уже не в сюртуки и шинели, а в кожаные куртки, турецкие дубленки и малиновые пиджаки.

Эта книга посвящена Москве - городу, который я люблю с той мучительной и нерациональной силой, с какой любят только то, что однажды глубоко ранило и навсегда стало частью тебя. Это город, который меня вырастил, испугал, ожесточил, сформировал, а потом заставил уехать. Но, как бы далеко я ни оказался, Москва не отпускает. Она продолжает звучать во мне интонацией речи, привычкой думать, способом смотреть на людей, даже скоростью шага. И потому эта книга - не только о городе. Она еще и о том, что делает город с человеком.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СМЕНА ЭПОХ (1990–1993)

Глава 1. Последний год империи

Москва просыпается

Михаил Николаевич, описывая Москву своего времени, любил начинать с раннего утра - с того часа, когда город только открывает глаза и постепенно наполняется звуками. В его книге старая Москва просыпается вместе со скрипом телег, голосами уличных торговцев, колокольным звоном, движением дворовой и уличной жизни. Это пробуждение кажется неторопливым, почти естественным, как будто город существует в согласии со своим ритмом и не нуждается в постоянной нервной спешке.

Моя Москва 1990 года просыпалась совсем иначе. Вернее, правильнее будет сказать, что она как будто и не засыпала вовсе.

Январь 1990 года. Мне девять лет. Просыпаюсь я в пять утра от грохота мусоровоза, который с завидной регулярностью приезжает во двор нашего дома в Крылатском и долго, тяжело, с металлическим лязгом переворачивает контейнеры. Этот звук - один из главных звуков моего детства, не менее характерный для той эпохи, чем телевизионные заставки, объявления в метро или скрип автобусных дверей. Мама уже не спит: она одевается и собирается в очередь. Куда именно - неизвестно. Это может быть «Диета» на Осеннем бульваре, универсам на Крылатской улице, гастроном в соседнем квартале или любой другой магазин, где, по слухам, «выбросили» что-нибудь ценное: яйца, масло, сахар, колбасу, крупу. В те годы главным было не знать заранее, что и где появится, а встать раньше других и успеть занять место. Кто вставал поздно, тот рисковал вернуться с пустыми руками.

Отец к этому времени уже уходил на работу. Он был инженером на оборонном предприятии - профессия по советским меркам солидная, почти уважаемая, но в 1990 году уже стремительно терявшая свое прежнее значение. Его зарплата все еще позволяла семье не голодать, но уже переставала обеспечивать более или менее нормальную, человеческую жизнь. А разница между «не голодать» и «жить» в Москве последнего советского года была огромной. Не голодать означало иметь дома макароны, хлеб, картошку, иногда яйца. Жить - означало покупать мясо, фрукты, хороший сыр, колбасу, одежду без многочасовой охоты и, главное, не думать постоянно о том, что будет через неделю. Жить мы уже не могли себе позволить.

Если старая Москва, которую знал Загоскин, в его описаниях часто предстает городом рынков, лавок и товарного разнообразия, то моя Москва стояла перед глазами как пространство нехватки. Охотный Ряд моего детства - это еще не подземный торговый центр с подсветкой, брендами и стеклом, а продуваемая ветром площадь перед гостиницей «Москва», с серой слякотью под ногами, с газетами, которые ветер гоняет по асфальту, с ощущением пустоты и недосказанности. Изобилия не было почти нигде. Магазинные полки казались вычищенными до последнего следа, будто по ним действительно прошлась какая-то историческая катастрофа, оставив после себя только пыль, бумажные ценники и усталость продавщиц.

Город очередей

Очередь в Москве 1990 года была не просто бытовым явлением. Это был настоящий социальный институт, отдельная форма существования, со своими правилами, ритуалами, конфликтами, психологией и даже моралью. Очередь нельзя понимать только как людей, выстроившихся за товаром. Очередь в позднесоветской Москве - это образ жизни.

Люди начинали собираться задолго до открытия магазина. Приходили затемно, записывали номера друг у друга на ладонях или клочках бумаги, устраивали переклички, следили, чтобы никто не пролез без очереди, спорили, ругались, мирились, передавали новости, обсуждали политику, рецепты, цены, болезни, детей, слухи о новых поставках и слухи о скором конце страны. В очереди можно было простоять три-четыре часа, а иногда и весь день. Очередь была одновременно местом выживания, местом общения и местом коллективного нервного напряжения.

Я особенно помню одну очередь - семейную, почти эпическую в наших домашних преданиях. Февраль 1990 года, мороз, ветер с реки, снег скрипит под ногами. Мы стоим за яйцами: мама, папа, бабушка, дед, тетя Галя и я. Шестеро человек ради шести десятков. На каждого полагается по одной упаковке. Для современной городской логики это звучит почти абсурдно, но тогда это была маленькая победа, добыча, результат целой тактической операции. В тот день шесть десятков яиц казались не бытовой мелочью, а настоящим трофеем, который обеспечивал семью едой надолго.

Я стоял, прижимаясь к маминому пальто, и смотрел на лица вокруг. Эти лица запомнились мне, может быть, даже сильнее, чем сам дефицит. Серые, усталые, сдержанно злые, напряженные. Люди почти не улыбались. Никто не выглядел расслабленным или беспечным. Все были заняты одной задачей - достать, выстоять, не упустить, не дать себя обойти. Именно тогда, в свои девять лет, я впервые очень остро почувствовал одну простую и жестокую истину о Москве: это город, который не любит слабых. Он не защищает, не утешает, не делает скидку на усталость. Он испытывает человека на прочность и быстро показывает, кто способен удержаться на плаву, а кто нет. Я думаю, что в этом смысле Москва была одинакова и в XIX веке, и в 1990-м: менялись обстоятельства, но не менялась внутренняя суровость городской жизни.

Крылатское - моя малая родина

Крылатское 1990 года - это молодой спальный район на западе Москвы, построенный в олимпийскую эпоху и все еще сохранявший иллюзию новизны. На бумаге и в официальных описаниях район выглядел почти идеальным: зеленый, современный, благоустроенный, с велотреком, гребным каналом, холмами, широкими улицами и перспективой нового, «правильного» советского города. В реальности все было сложнее и грубее.

Да, район действительно был зеленым. Да, простор здесь ощущался сильнее, чем в старых частях Москвы. Да, природа - холмы, река, деревья, открытые пространства - создавала впечатление свободы, редкое для большого города. Но вместе с этим Крылатское оставалось типичным позднесоветским спальником: длинные одинаковые многоэтажные дома, дворы с ржавыми качелями, подъезды с облупленной краской, мусор, который вывозили нерегулярно, и постоянное чувство некоторой заброшенности. Район словно был построен с большим замахом, но быстро оставлен наедине с общей деградацией государства.