Виктор Загоскин – Москва и Москвичи 150 лет спустя. Книга-трибьют (страница 3)

Колбасные поезда

Еще одним характерным явлением той Москвы были так называемые «колбасные поезда». Жители ближайших областей и городов - Тулы, Калуги, Рязани, Твери и других - ехали в Москву за продуктами, которых у себя дома достать не могли. Они приезжали с огромными сумками, выстаивали те же очереди, штурмовали магазины и увозили продукты обратно.

Москвичи относились к ним с раздражением, переходящим в агрессию. Слово «понаехали» звучало в очередях постоянно. Это была особая форма ксенофобии - не этнической, а бытовой, столичной, направленной против людей, которые в сущности были такими же жертвами дефицита, но воспринимались как чужаки, отнимающие последнее. В этом проявлялась одна из постоянных московских черт: стремление разделить мир на «своих» и «прочих» и ревниво охранять доступ к благам, какими бы жалкими эти блага ни были.

Так Москва уже тогда училась быть городом привилегированного неравенства, где статус столичного жителя сам по себе становился ресурсом. И это ощущение собственной исключительности, даже на фоне всеобщего развала, будет сопровождать город и дальше.

Глава 2. Год распада

1991 год, который изменил все

Если 1990 год был временем предчувствия, нервного ожидания и нарастающего распада, то 1991-й стал годом окончательной развязки. Все, что долго копилось, нарастало, сгущалось в воздухе, в этом году прорвалось наружу. Для страны это был год исторического перелома. Для Москвы - год, когда история буквально вышла на улицы.

Мне было десять лет. Лето и начало осени того года я запомнил не как непрерывный политический процесс, а как набор ярких, почти сюрреалистических образов: телевизор, лица взрослых, тревожные интонации, слова, смысл которых я понимал не до конца, но эмоциональный заряд ощущал сразу. Это было время, когда даже ребенок видел: привычный мир разваливается не где-то далеко, а прямо сейчас, на глазах.

Августовский путч

Август 1991 года. Я на даче в Подмосковье, в деревне Варюковка Шатурского района. Жара, трава, тихая деревенская медлительность, пруд, запах воды и нагретой земли. Все выглядит так, будто жизнь должна течь спокойно и по-летнему лениво. И вдруг телевизор начинает показывать «Лебединое озеро». Этот образ - один из сильнейших символов позднесоветской катастрофы. Даже ребенок сразу чувствовал: если вместо обычных передач по всем каналам идут балетные повторы, значит, в стране происходит что-то ненормальное.

Затем последовало заявление ГКЧП, сухое, канцелярское, холодное. Я не мог понять его содержания до конца, но видел реакцию взрослых. Бабушка побледнела. Дед закурил - резко, молча, тревожно. Вскоре стало ясно: в Москве танки.

Сами слова «танки в Москве» звучали как нарушение всех мыслимых законов жизни. Для ребенка Москва была местом метро, магазинов, школ, дворов, книжных прилавков, очередей, телевизора - но не войны. Танки принадлежали парадам, историческим фильмам, рассказам о Великой Отечественной. Их появление на улицах столицы означало, что история, которую прежде воспринимали как нечто прошлое, вернулась в самый центр современности.

Танки на Тверской

Москва XIX века, которую знал Загоскин, тоже видела военных, парады, церемониальные проезды, государственное величие. Но в августе 1991-го военная техника на улицах столицы означала не праздник силы, а угрозу. Танки на Тверской, бронетехника в центре, нервные сводки, слухи, баррикады - все это создавало ощущение реального риска. Казалось, что свобода последних лет, сколько бы условной она ни была, может кончиться за одно утро.

И все же Москва тогда сделала то, чего от нее, возможно, не ожидали. Люди вышли к Белому дому. Не все, конечно, но достаточно многие, чтобы исторический сценарий дал сбой. Это были разные люди: молодежь, интеллигенция, рабочие, случайные прохожие, романтики, антикоммунисты, просто те, кого возмутил сам факт попытки вернуть страну назад силой. Они строили баррикады, стояли перед техникой, спорили, дежурили, приносили еду и надеялись, что армия не пойдет до конца.

Я видел все это по телевизору, находясь далеко от центра событий, и именно в этом было что-то новое и сильное: история больше не приходила с запозданием, из учебников или рассказов. Она происходила в прямом эфире. Ельцин, стоящий на танке, толпа у Белого дома, возбужденные лица, ощущение драматического момента - все это производило огромное впечатление. Тогда многим казалось, что победила свобода. Сейчас, задним числом, я бы сказал осторожнее: победил один исторический миф, за которым вскоре пришли другие.

Конец империи

Декабрь 1991 года. Советский Союз перестает существовать. Формально - после Беловежских соглашений, фактически - как итог многолетнего внутреннего распада. Но для миллионов людей это выглядело почти невероятно: огромное государство, в котором они родились и которое казалось вечным, исчезло практически без войны за центр, без последнего грандиозного сражения, почти канцелярским жестом.

25 декабря 1991 года красный флаг был спущен над Кремлем, и на его месте подняли триколор. Я смотрел это по телевизору и, как многие дети, не чувствовал всей глубины происходящего. Для меня это была смена символа, красивая, но еще не наполненная личным смыслом. Для моих родителей все было иначе. Для них вместе с этим флагом заканчивался целый мир - не обязательно любимый, не обязательно справедливый, но привычный, понятный, построенный вокруг набора устойчивых представлений о государстве, карьере, будущем, социальной лестнице и общей реальности.

Москва в тот день не взорвалась, не вышла вся на улицы, не стала ареной народного торжества или народного траура. Она словно онемела. Город, привыкший быть столицей великой державы, вдруг оказался столицей чего-то нового, еще не названного в полной мере, еще не осмысленного. Это было странное, почти физическое чувство опустошения. Империя ушла, а новая Россия еще не родилась.

Новая Москва

С 1 января 1992 года Москва официально стала столицей Российской Федерации. Но это новое название долго воспринималось как нечто не до конца реальное. Еще вчера - столица сверхдержавы, центра огромного блока, политической оси мира. Сегодня - столица страны, которая еще не понимает ни собственных границ, ни своих возможностей, ни глубины собственного падения.

Главным ударом начала 1992 года для обычных людей стали гайдаровские реформы и либерализация цен. Накопления, которые семьи держали на сберкнижках десятилетиями, в считаные недели обесценились. То, что годами откладывали «на черный день», внезапно оказалось почти бумажным мусором. Впрочем, при этом произошло другое чудо - или, точнее, антипод чуда. Полки магазинов начали наполняться. После долгих лет пустоты вдруг стало можно купить почти все. Но уже не потому, что государство наладило снабжение, а потому, что товары отпустили в свободное ценовое плавание. Изобилие вернулось, но стало недоступным.

Это был жестокий урок раннего капитализма по-русски. Москва начала стремительно расслояться. Рядом оказывались нищий пенсионер, пересчитывающий последние рубли, и человек в новом импортном пальто, только что купивший себе валюту. На одних улицах торговали поштучно сигаретами и семечками, на других уже открывались первые коммерческие магазины с иностранными товарами. Старый советский фасад осыпался, обнажая не равенство, а чудовищную разницу между теми, кто сумел встроиться в новый порядок, и теми, кого этот порядок сразу выбросил за борт.

Рынок Москвы

К 1992 году Москва начала превращаться в гигантский рынок в буквальном, почти средневековом смысле слова. Торговля выплеснулась на улицы, в подземные переходы, к метро, на площади, во дворы. Казалось, весь город начал что-то продавать, покупать, менять, перепродавать, доставать, ввозить, выносить, складировать и снова продавать.

У каждой станции метро возникали стихийные ряды. Люди раскладывали товар на коробках, газетах, табуретках, пластиковых ящиках. Продавали все: редиску с дачи, домашние соленья, кассеты, батарейки, сигареты, свитера, детские колготки, водку сомнительного происхождения, старые книги, парфюмерию, жвачку, турецкие куртки, китайские игрушки. Граница между личным заработком, мелким предпринимательством, полукриминалом и откровенной нелегальщиной почти отсутствовала.

У выхода из метро в Крылатском происходило то же самое. Старушки торговали тем, что могли вырастить, связать или собрать. Мужики продавали спиртное. Подозрительные личности предлагали что-то шепотом. Милиция присутствовала рядом, но чаще не в роли хранителя порядка, а в роли структуры, которая собирает свою долю с этого хаоса. Так Москва училась рынку - не через законы и институты, а через уличное выживание.

Первые ларьки

Пожалуй, ни один визуальный образ не связан у меня с Москвой 1990-х так сильно, как ларек. Эти металлические коробки возникали повсюду с невероятной скоростью. Они могли стоять у метро, на перекрестке, у автобусной остановки, в переходе, у жилого дома, возле рынка. Иногда это были переоборудованные киоски советского типа, иногда - наскоро сваренные конструкции, обклеенные яркой рекламой сигарет, жвачки и газировки.

Ларек был символом новой уличной экономики. Через его маленькое окошко в город входил капитализм - в своем самом примитивном, хаотичном и вульгарном виде. Здесь можно было купить почти все, чего не было или почти не было в позднем СССР: импортную жвачку, шоколадные батончики, презервативы, батарейки, сигареты, кассеты, алкоголь, газеты, иногда даже порнографические журналы. Ассортимент зависел от фантазии хозяина, его связей, качества поставок и уровня риска, на который он был готов идти.