Виктор Виноградов – Уральские люди (страница 14)

Был в мастерских, конечно, и большой заточной станок, и вот

по нему, по искре я подобрал первую заготовку для шкворня это простая нелегированная сталь Ст.3, со слабой красной искрой.

На следующий день пришёл помощник держать раскалённую заготовку. И вот, практически два пацана, стали ковать железо. Шкворень – это просто – сделать на конце стержня расширение, расплющить. Сделал два, один на запас. Правильно, одобрил начальник (Михаил Николаевич его зовут, оказывается, а сына его Вовка). Сейчас попробуй на этой оси сплющить середину до тол-щины 15 мм и пробить отверстие или просверлить на сверлилке. Диаметр отверстия 20 мм. А ось сама диаметром около 40 мм (из-мерительных приборов, штангенциркуля нет – дал деревянную линейку). А металл не Ст.3 оказался, а что-то много прочнее и потому, хуже куётся.

Получилась и эта работа. Только сверление заняло два часа, так как все свёрла были сломаны или страшно затуплены. Приш-лось затачивать, да тоже в первый раз в жизни.

Работы было не очень много. Сделать крюк, сделать накладку амбарную, загнуть S-образно и расплющить на концах монтировку (две штуки разного размера). Было ещё несколько подобных, и самых необычных (для меня) заданий. Но зато я заработал в два раза больше, чем на столбах и денежки получил все и сразу. Приобрёл ценнейший опыт работы с металлом.

Приехав домой, я снова пошёл в горы. Однако, кто-то уже побывал здесь и изрядно расковырял все берега. Работало не меньше, чем три человека. В результате мои поиски оказались малоус-пешными. Серебряных нитей всего двенадцать штук. Поэтому насобирал разных камней половину рюкзака и через пять дней вернулся домой. Впоследствии (через четыре года) это оказалось очень кстати. Расскажу сейчас сразу, так как это не влияло на мою жизнь, а так хобби кратковременное. В тот год я случайно на рынке в Свердловске приобрёл разрезной станочек. Небольшой с

очень тонким диском – как раз для разрезания камней. Как увидел такой станок, так и понял, для чего он мне нужен будет.

Приехал я тогда со станком домой и стал резать свои камни. После шлифовки некоторые давали такой причудливый рисунок (малахиты), что сразу нашлись желающие купить их. Этим очень увлёкся мой брат, и я оставил ему это занятие. А он занялся этим профессионально – стал делать украшения, оформляя их в серебро. Серебряные нити я ему тоже оставил от последнего похода.

Третий курс университета. Приехав в сентябре на учёбу, нам преподнесли сюрприз в деканате – броня от армии отменяется, военной кафедры не будет и всем предстоит пройти срочную службу в Армии. Три года. После Армии гарантировано нам мес-то в строю студентов.

Занятия, тем не менее, начались. Через полтора месяца объявили, чтобы мы (все юноши) шли в медицинский кабинет. Там нас ждали. Какая-то серьёзная комиссия из пяти мужчин-меди-ков.

Крутили в кресле (вестибулярный аппарат проверяли), приседали, подскакивали, замеряли пульс, становую силу и силу кистей определяли, объём дыхания (лёгких), зрение – не только остроту, но и цветоощущение.

Я не прошёл комиссию по цветоощущению. Сначала было обидно, так как все другие качества были просто великолепные. Даже членам комиссии было жалко меня отпускать.

Прошедших все препятствия, собрали отдельно и разъяснили для чего всё это. Под подпиской о неразглашении им объявили, что это была медицинская комиссия от подводного флота. Производится набор в Высшее инженерное военно-морское училище в Севастополе. Требуются физики для изучения ядерной физики, атомных реакторов и обучения работе на компактных атомных

реакторах подводных лодок. Так формировались первые кадры атомщиков-подводников. Только желающие пойдут учиться.

Некоторая растерянность среди них, а потом обсудили – всё равно в Армии служить, так хоть высшее образование получим. С тем и согласились все.

Не все. Кроме меня не попал в ту команду и Коля Ашканов. Причина была нам непонятная сначала. Много позже выяснилось с его слов, что в комиссии со стороны университета была его род-ственница, вот она что-то такое написала, что он никуда и не попал ни на срочную, ни в училище.

Через десять лет я понял, что даже и лучше, что я не прошёл комиссию. Все кто туда попал, нахватали столько излучения, что большинство оказались импотентами. Только двое не служили на лодках, а на берегу преподавали. Это Коля Абатуров – он женился на дочке адмирала и попал в адьюнктуру и Федя - здоровье всё-таки не позволило ему служить под водой.

А я, как и большинство других, прошёл срочную службу. Слу-жил в бывшем Добровольческом Уральском танковом корпусе, а ныне 10-я танковая дивизия в ГСВГ (Группа Советских Войск в Германии). Дивизия располагалась недалеко от Потсдама в бывших казармах конной армии Паулюса (и такая была в 1930-х го-дах); военный городок Крамптниц. Попал в батальон связи, в ра-дисты. Так как у меня было образование, то попал на радиостанцию большой мощности (радиосвязь командира дивизии со штабом Армии) – большое доверие.

Тренировали работать на ключе (азбука Морзе) и на телеграфных аппаратах - радиотелеграфист. Печатал потом лучше любой профессиональной машинистки. Через год работал по 2-му классу, ещё через год – первый класс. Мастерами солдаты-срочники не становились никогда – это многолетние тренировки. Видели и слышали мы их работу – фантастика.

Через три месяца получил звание ефрейтора, через год (когда демобилизовались «старики») я стал младшим сержантом и начальником этой радиостанции (она установлена на машине ГАЗ-63, три члена экипажа, большие антенны, движок для получения 3 киловатт электроэнергии).В начале второго года службы отпра-вили меня в сержантскую школу в город Магдебург. Три месяца муштровали нас там и три раза выходили в город.

После возвращения в свою часть назначили заместителем командира взвода. Взвод это 25 гавриков: подъём-отбой, всех обу-чай радиотехнике и другой матчасти, приёму-перадаче азбуки Морзе, на телеграфном аппарате СТ-2м, строевая и физическая подготовка, а командира взвода редко видели – всё на мне. Лейтенант Рашкин доверял мне полностью. Так что первые полтора года – это просто семечки, а не служба. Служба у сержантов начинается, но ещё более трудно – это зам. ком. взвода. Правда, за такую службу я получал в три раза больше, чем рядовые, а хлопот и ответственности в десять раз больше.

В самом начале третьего года службы поступила на вооружение новая (секретная ещё) радиостанция тропосферной связи. Мощная, на машине ЗИЛ-157, вместо традиционного телеграфного ключа – специальная машинка – один раз пальцем нажал на букву или цифру, а вылетают точки и тире в виде азбуки Морзе, при этом скорость можно плавно менять. Поставили в отдельный бокс и приехавший специалист обучал лейтенанта Рашкина и меня. Обучение шло две недели, затем меня назначили начальником этой радиостанции, а я набрал команду из своих. Через два месяца наш экипаж (единственный из дивизии) участвовал в учениях стран Варшавского Договора в составе какой-то немецкой дивизии. Лейтенант, как положено, ехал в кабине, а вся команда – в кунге. Три дня стояли в предгорьях Силезии и антенна была направлена на юго-восток, два дня непрерывно работал движок и

радиостанция, дежурили днём и ночью; давали канал связи для ЗАСовской аппаратуры (Засекречивающая аппаратура связи).

Никаких происшествий с эфиром, с радиостанцией не было. Получил благодарность от командира этой дивизии за безупречную связь. Зашёл он в нашу радиостанцию, осмотрел и по-русски поблагодарил меня за связь. Я растерялся сначала, как отвечать немецкому генералу за службу в российской Армии, и я ответил «Служу трудовому народу». Он слегка улыбнулся и вышел.

Вскоре лейтенант Рашкин стал старшим лейтенантом.

Однако, за три года службы (три года и два месяца) я ни разу не был в отпуске. В увольнительных мы бывали редко - возили два раза в Потсдам, один раз в Берлин. В учебке, в Магдебурге пешком ходил три раза по городу, я говорил об этом. Но Германию повидал всю, так как ездил всегда за машиной командира дивизии; был в Дрездене, на Балтийском море.

Правда, были два случая неординарных. Первый – это мы, связисты, ездили в аналогичный батальон немецкой армии «на друж-бу». Там играли с ними в волейбол. Другие давали концерт.

Ужинали в немецкой армейской столовой. Удивились меню, так как на ужин (говорят, что это был обычный ужин срочников) был кусок грудинки свиной копчёной, сыр, кофе.

Второй случай – в Магдебурге, в первое же увольнение в каком-то парке, в кафе познакомились с двумя немецкими девушками. Я слегка владел немецким языком, потому и отвечал на их вопросы. Они показывали, что лучше всего заказать в кафе. Уди-влялись нашим нищенским денежным довольствием. Одна из них Эвелин Бауман. Ничего, хороша по всем статьям. Насторожило то, что родители её в Кёльне, а это Западная Германия, а она здесь. Нас перед выходом в город предупреждали об опасности заводить знакомства. Не приветствуется. Обменялись адресами домашними. Не войсковыми. Были два письма потом.