Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 99)

Четвертое решение – «Вперед, к теории действия!». На смену эпохе Больших Данных приходит эпоха Активных Данных. Данные действуют и могут преобразовываться в действия без участия человека. Беспилотный автомобиль тренируется на больших данных, но не это его конститутивный признак, а то, что он способен реализовывать принятые (на основе данных) решения самостоятельно. Увлекшись разговорами о сенсорах и алгоритмах, мы забыли об актуаторах, но именно с ними связано следующее радикальное изменение городской жизни.

Что такое город в эпоху Больших Данных? Система спектрометров анализирует содержание метаболитов наркотических веществ в городской канализации, агрегирует полученные данные, связывает их с данными о посещении общественных мест, активностью горожан в социальных сетях и их перемещениями в городском пространстве. Экспертные центры предлагают пакеты рекомендаций для городских властей. Принимаются политические решения. Возможно, меняется оптика ряда городских институций.

Что такое город в эпоху Активных Данных? Вы пользуетесь туалетом в общественном месте, не подозревая, что тем самым сдаете анализы. На основе данных о потенциальном содержании в вашем организме запрещенных веществ алгоритм принимает решение. Актуатор блокирует дверь туалета до приезда полиции и зачитывает вам ваши права.

Не агрегация, а дислокация, не сцепка, а расцепление, не репрезентация, а действие.

Сьюдад Деланда: делезианский город

Тогда сказал Енох – здесь город укрепленный

Построим с башнею, из камня возведенной, —

И вскоре, заменив шатер из полотна,

Воздвиглась города зловещая стена.

Лучший вид на Лейбницштадт – с его активностью нематериальных объектов, гомеоморфными и негомеоморфными преобразованиями, сетевыми и текучими пространствами, сцепками и расцеплениями – открывается с близлежащего теоретического поселения. Сюда в последнее десятилетие перебрались социологи, философы, географы и архитекторы, которым Латур кажется слишком консервативным, а Ло – слишком топологичным. В конце концов, топология – не единственное наследие Лейбница, ценное для городских исследователей. Особенно в XXI веке.

В начале 2000‐х философ Мануэль Деланда стал символом нового теоретического движения: теории ассамбляжа (укоренившейся в социологии города под именем «ассамбляжного урбанизма» [Деланда 2018]). И хотя сегодня этот проект вызывает массу вопросов – главный из которых: а является ли он вообще социологической теорией? – есть несколько причин нанести Сьюдад Деланда на нашу карту. Во-первых, Деланда – один из ярких представителей ПкМ-2 и по степени влияния на исследования города теория ассамбляжа уже превосходит социальную топологию Джона Ло. Концептуализация «город как ассамбляж» работает в прикладных исследованиях, нравится это нам или нет. (Другой вопрос – как она работает.) Во-вторых, на сегодняшний день это единственный последовательный делезианский проект в социологии. Деланда занимает по отношению к Жилю Делезу ту же позицию, которую Альфред Шюц – по отношению к Э. Гуссерлю, а Питер Уинч – к Л. Витгенштейну. Это позиция переводчика на социологический язык. И каждый раз, когда мы критикуем Деланду «за Делеза», говоря, что тот «эзотеричен», «туманен» или вообще «непригоден для социологической рецепции», стоит вспомнить, как современники воспринимали усилия Шюца и Уинча. Разве может социолог что-то сделать с «солипсистом» Гуссерлем? Или с «аутистом» Витгенштейном? И тем не менее феноменология и философия языка – два центральных ресурса социологического теоретизирования второй половины ХХ века. Успех перевода – это успех переводчика, а не переводимого.

Третье соображение касается самой архитектуры Лейбницштадта. Мы уже видели, чем ПкМ-2 обязан лейбницевскому ренессансу. Латур обращается к наследию Лейбница через «Монадологию и социологию» Г. Тарда [Тард 2016]. Ло – через топологию. Деланда предлагает третий канал такого импорта: через делезовскую теорию сборки [Делез 2015]. Наконец, четвертое соображение – чисто композиционное. Деланда напрямую затрагивает три проблемы, поднятые в последних двух главах:

а) проблему агентности материальных и нематериальных объектов;

б) проблему части и целого применительно к городу;

в) проблему сцепки и расцепления.

Начнем, опять же, не с теории, а с интуиции.

В любом крупном населенном пункте есть парки, где вы можете – при определенном усилии воображения – представить себя «загородом». В Москве это, к примеру, парк «Коломенское». Нужно только войти в него со стороны метро «Каширская», повернувшись спиной к проспекту Андропова, и сразу спуститься в овраг, подальше от людей и городских шумов. Благодаря холмистому рельефу, ручью и обилию зелени в какой-то момент может создаться впечатление, что парк – не часть Москвы. Он одновременно расположен в мегаполисе и внеположен ему. Деревья принадлежат иному порядку вещей, они безразличны к процессам, протекающим за пределами парка. Парк – самостоятельная экосистема, живущая и развивающаяся по своей собственной, не городской логике. Фрагмент «естественного» леса, окруженный «искусственными» каменными джунглями, парк – иное мегаполиса. Но это не так. Выросший на окраине совсем другого города, в пятнадцати минутах ходьбы от настоящего леса (в котором можно было заблудиться и спустя четыре часа оказаться в заброшенной деревне), я вряд ли перепутаю парк с лесом. Каждое дерево в «Коломенском» – это городское дерево. Оно было отобрано, отделено, преобразовано и встроено в иной порядок существования. Дерево в парке «знает» о том, что растет не в лесу [Kohn 2013]. Впрочем, от этого оно не перестает быть деревом и не теряет своих конститутивных свойств.

Ежегодный парад Победы 9 мая для Москвы – знаковое мероприятие, прерывающее городскую рутину. Но не менее (если не более) экстраординарным событием оказывается репетиция парада в первой неделе мая. Город замирает. Центральные улицы перекрываются. Невероятное скопление полицейских и пожарных машин вдоль следования колонны военной техники. Прохожие толпятся на тротуарах, стараясь занять места с наилучшим обзором – чтобы заснять «Искандеры» и новые Т-14 у метро «Баррикадная». Привычный до неразличимости ландшафт московских улиц остраняется присутствием на них ракет «Тополь-М». Заинтересованный наблюдатель может обратить внимание на то, как (по сравнению с 2015 годом) увеличилось количество техники, предназначенной для ведения уличных боев: от новинок отечественного автопрома до новых багги Росгвардии («Чаборз-М3»). Но первое смутное ощущение: «Это не отсюда. Это не может быть здесь».

Кажется, что военная техника эволюционирует в своей собственной логике, никак не связанной с городской повседневностью. Ракеты, предназначенные для уничтожения городов, – и по своим афордансам, и по сценариям использования – суть антигородские объекты на городских улицах. Но так ли это? Ведь даже ширина улиц, по которым идет колонна военной техники 4 мая, – равно как и высота окружающих их зданий – определена во многом именно военными соображениями. Широкие проспекты в случае бомбардировок и возникновения завалов должны обеспечить беспрепятственное прохождение бронетехники (а заодно предотвращать возникновение «огненных смерчей»). Метро строится как сеть бомбоубежищ. Несколькими столетиями раньше широкие парижские бульвары прокладывались в логике «простреливаемости»: уличные баррикады времен Парижской коммуны многому научили городские власти. Даже если современные города не являются прямыми порождениями военной машины, невозможно отрицать то влияние, которое оказала эволюция средств уничтожения на эволюцию градостроения. Два переломных момента в военной истории прошлого столетия, непосредственно отразившиеся на логике городского планирования: масштабное использование военной авиации и гонка вооружений. Скотт Маккуайр пишет:

К 1950‐м годам военные стратеги рассматривали город уже не как цитадель, которую нужно занять, а как цель, которую необходимо уничтожить… Киттлер утверждает: «Объектом тотальной воздушной войны, начавшейся в 1942 году, вновь стали города. Но „единицей“, подлежавшей уничтожению, были уже не люди. Для зажигательных бомб это город, для атомных – крупный город, для водородных – мегаполис» [Kittler 1996: 727]. Именно возможность ядерного конфликта была главным побудительным мотивом для создания децентрализованной коммуникационной системы, которая в результате превратилась в Интернет. Поиски «постапокалиптического порядка», проводимые военными, были парадоксальны тем, что эта задача требовала создания систем с обратной связью, рефлексивных и автономных. По мнению Рейнхолда Мартина, возникновение «организационного комплекса» с «рассредоточением городских инфраструктур в пределах все более горизонтальной сети коммуникационных и транспортных линий» связано с ожиданием ядерной катастрофы. Организационный комплекс должен быть средством тактической защиты не только от внешнего, но и от внутреннего врага – «беспорядка, который наступил бы после распада централизованного управления и гражданских структур власти в первый период после ядерного удара» [Martin 2003: 7] [Маккуайр 2014: 96–97].

Тополь в «Коломенском» и «Тополь-М» на «Баррикадной» – лишь на первый взгляд не являются городскими объектами. Каждый из них – сингулярность, точка на морфогенетической эволюционной линии и каждый – принадлежит иному, не городскому порядку. Но город селективным образом отбирает свои объекты из крайне гетерогенного множества элементов, связывая их причудливым и в то же время устойчивым образом. Так возникает интуиция новой «неживой жизни», центральная интуиция города как ассамбляжа.